б) Детская смертность

Согласно докладу очевидца крымского голода, члена секции Помгола И.Л. Крамника, в июне 1922 г. в Крыму насчитывалось 238 000 голодающих детей, из которых половина была лишена вообще какой-либо помощи (Козлов, 2002. С. 168).

Вообще «детская» тема голода в Крыму — особая. Среди деревенских голодающих ребятишек ходили тогда слухи, что в городе есть какие-то «приюты», где кормят. Поэтому в случае, если оба родителя, отдав им последнее, умирали, то дети, как правило, самостоятельно отправлялись в город, практически на верную смерть вдали от дома. В детских учреждениях мест при тогдашней смертности не хватало, не говоря уже о еде. К примеру, если в приютах Феодосии всего было 1352 места, то за бортом оставалось по округу 2000 круглых сирот, да ещё 4000 при одном родителе. Этих, кстати, вообще в приюты не брали, что связывало оставшегося кормильца по рукам и ногам: в детских садах того же округа было всего 670 мест (Рф. 08.02.1923). Именно здесь брала своё начало крымская детская беспризорность. Уже после того, как в голодные годы погибло огромное, никем не подсчитанное количество маленьких крымчан, на полуострове оставалось ещё 25 000 сирот и беспризорных (Рамазанова, 1991).

Дети, повторяю, страдали сильнее и умирали чаще. В Судак в 1922 г. из окружающих полувымерших татарских деревень стеклось большое количество сирот. Вместе с местными общее число голодавших, брошенных детей достигло огромной цифры в 4736 человек. Для сравнения приведём количество официально зарегистрированных взрослых голодающих этого небольшого посёлка — 2172 человека (Рф. 08.02.1923). Какую же помощь детям в таких условиях могли оказать взрослые? Практически никакой, если только в реальность не вмешивалось чудо в виде иностранной помощи. Ведь даже «счастливчикам», попавшим в приют, жизнь вовсе не была гарантирована: из больших и малых учреждений такого типа за сутки вывозили в среднем по 10 детских трупов (Паперный, 1922. С. 51).

Приведу описание общей ситуации в детдомах и приютах Крыма на весну 1922 г., сделанное членом московского Помгола: «На одной кровати и под одной покрышкой лежит по 7 чел. детей, которые заражаются друг от друга болезнями, пачкаются один от другого в испражнениях. Постельного нет совершенно, одной пелёнкой (из мешка) вычищают несколько детишек. На вопрос, есть ли надежда на выздоровление детей, мне ответили, что хорошо бы было, если у них осталось 50%, т. к. детей нужно кормить не менее 4-х раз в день, а у нас есть продовольствие только на один раз в день и то не в достаточном количестве и не того качества, что необходимо больному» (цит. по: Козлов, 2002. С. 168)¹.

Голодающие дети. Фото Ф. Халлера. 1921 г. Из архива Международного Красного Креста

О ситуации массовой детской смертности в Крыму не говорила — кричала местная пресса. Но её в Москве если и читали, то в немногих высоких кабинетах. Об этом говорилось в листовках, которые неизвестно кому предназначались, так как за пределы голодающего Крыма они редко когда вообще выходили. Между тем, это — ценный исторический источник, неискажённый голос эпохи. Одна из таких листовок, выпущенная в Севастополе под названием «Спасите детей!», призывала жертвовать деньги и продукты для спасения детей крымско-татарских деревень уезда, где положение было гораздо хуже, чем в черте «города русской славы». Здесь впервые отмечаются случаи, когда обезумевшие от вида голодающих детей «матери в отчаяньи душат малюток, они бросают их под колёса вагонов, они швыряют их в воду рек» (ГААРК. Ф. Р-151. Оп. 1. Д. 3. Л. 97 об.).

И это не было преувеличением. Третьего января 1922 г. севастопольский военком 3-й дивизии Ненашин сообщал шифрограммой непосредственному начальству, что и в городе «зафиксированы случаю бросания женщинами детей в море» (ГААРК. Ф. Р-151. Оп. 1. Д. 53. Л. 22). В Севастополе нарастала волна самоубийств на почве невыносимого голода. Но первый из таких случаев был отмечен всё же гораздо раньше, в декабре 1921 г., и не в Севастополе, а в татарском Партените (ГААРК. Ф. Р-151. Оп. 1. Д. 3. Л. 20).

Голодали татарские дети и в других уездах. В том же декабре уполномоченный крымского Помгола зашёл в одну из карасубазарских чайных, где кроме пустого чая действительно ничего не было. С приезжим чиновником были и его местные коллеги. «С нами было фунтов 5 хлеба, — докладывал он позже в Симферополе, — и немного колбасы, при появлении которой нас окружило несколько десятков татарских детей с болезненными лицами, совершено оборванных. Окончив распределять среди них хлеб, я стал распределять колбасу, предупредив, что это колбаса свиная, на что получил ответ: «Побольше бы нам свинины!», и они с жадностью поедали доставшиеся на их долю ломтики. Кто знает психологию фанатичных, закоренело-национальных, преданных Корану крымских деревенских татар, тот убедится в голодовке указанных мест» (ГААРК. Ф. Р-151. Оп. 1. Д. 62. Л. 1).

Тут, как говорится, добавить нечего. Как и к сухой информации, датированной двумя месяцами позже, а именно о том, что «в деревнях положение ещё хуже, чем в городах; там смертность выше, чем в последних», и о том, что в этой гиблой зоне голодало «почти исключительно крестьянство, главным образом татарское население» (ГААРК. Ф. Р-151. Оп. 1. Д. 53. Л. 7, 9).

Примечания

1. Отмечу, что схожая ситуация с детьми была характерна для всей страны, в том числе и для столиц. Репрессии уносили взрослых, дети выходили на улицу. Если в 1917 г. беспризорники составляли 1—2% от общего числа детей, то в 1920 г. это число поднялось до 20 и даже 30% — это по официальным данным Наркомпроса. Поэтому детдома были переполнены повсюду. Они отвратительно снабжались: в 1920 г. на одного ребёнка отпускалось текстиля I вершок (это чуть больше 10 см) вместо 48 по норме, 1 катушку ниток выдавали на 29 человек, 1 пару обуви — на 39, 1 валенки — на 312, 1 пару чулок — на 264 детдомовца (Rosenberg-Reval, 1922. S. 52).