Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
Новости
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Магазин Ссылки Статьи Гостевая книга
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

В 15 миллионов рублей обошлось казне путешествие Екатерины II в Крым в 1787 году. Эта поездка стала самой дорогой в истории полуострова. Лучшие живописцы России украшали города, усадьбы и даже дома в деревнях, через которые проходил путь царицы. Для путешествия потребовалось более 10 тысяч лошадей и более 5 тысяч извозчиков.

Главная страница » Библиотека » А.Г. Герцен. «Крепостной ансамбль Мангупа»

Глава III. Проблемы исторической интерпретации и хронологии главной линии обороны Мангупской крепости

Архитектурно-археологическое изучение оборонительной системы Мангупа неизбежно ставит вопрос о создателях этого грандиозного произведения фортификационного искусства. Вряд ли можно сомневаться, что в замысле и реализации проекта крепости проявились традиции и приемы позднеантичного военно-инженерного дела. Влияние античного наследия в средневековом Крыму неоспоримо (208, с. 98—99; 296, с. 185; 301, с. 94). Но, с другой стороны, скудность источников пока не позволяет объективно оценить реальные масштабы вклада Византии — главного проводника античных традиций в Таврике. Поэтому важно рассмотреть оборонительные сооружения ГЛО на фоне состояния военного дела в зоне распространения одновременных культурно-исторических явлений (Кавказ, Гаврика, Малая Азия, Балканы, Италия, Северная Африка). Это дополнительные возможности для лучшего понимания рассматриваемых нами памятников (96, с. 21).

Строительство крепостей в горных районах широко развернулось в V—VI вв. в связи с усилившимся натиском варварских племен на границе Византийской империи (145, с. 6l). Потеря стратегической инициативы армией империи вынуждала направить основные усилия на строительство протяженных оборонительных линий и отдельных приграничных опорных пунктов. Византийское военное командование не было уверено в успехе полевых сражений (221, с. 14, 21). Характерным является сооружение при императоре Анастасии пограничной крепости Дары в Месопотамии (207, с. 58). В рамках этих оборонительных мероприятий создавались как отдельные опорные пункты, так и системы, состоявшие из различных по тактическому назначению фортификационных сооружений: кастеллы, башни, стены, засеки, обычно они обозначались термином «лимес».

Чаще всего византийские власти заботились об обороне старых городских центров (146, с. 76—77). В Таврике это были Херсон и Боспор. С другой стороны, зрела необходимость создания надежной защиты границ обширных территорий путем создания новых крепостей, не привязанных к городам (146, с. 59). Именно такой крепостью, видимо, первоначально и являлся Мангуп.

Необходимо отметить, что и в считающихся классическими лимесами системах крепости отнюдь не выстраивались в строгие линии, а располагались с учетом возможности их взаимодействия, с кажущейся порой хаотичностью. Такова, например, компоновка Балканского лимеса, состоявшего из трех линий: Дунайской, Балканской н Странджанской. Обычно расстояние между крепостями составляло 5—10 км, были и парнорасположенные укрепления на соседних вершинах или на противоположных берегах реки (200, с. 19—21).

Поскольку основание укреплений ГЛО, как было показано выше, может быть отнесено к начальному этапу раннего средневековья, то это позволяет привлечь к анализу данные по военному делу той поры. Исходя из них, можно судить о том, что в представлении специалистов крепостной войны того времени укрепленная позиция на господствующей высоте имела значительное преимущество по сравнению с равнинной (52, с. 280), а преимущества местности Вегеций ставил даже выше, чем храбрость (52, с. 279). Хотя это не был призыв к пассивной тактике в горной войне. Наоборот, византийские авторы при описании боевых действий в этих условиях осуждали отказ от активных действий обороняющихся (13, с. 74—75). Это соответствовало принципам горной войны, выработанным в XIX в. По словам Ф. Энгельса, «с точки зрения стратегии наступление в горной войне имеет решительное преимущество перед обороной». Но далее он отмечает: «Это значит лишь, что оборона не должна быть только пассивной, что она должна черпать свою силу в маневренности и всюду, где позволяют условия, обороняющиеся должны действовать наступательно» (2, с. 117—118).

Преимущество обороняющегося заключалось в его действиях на внутренних операционных линиях, позволявших оптимально сосредоточить силы. Наступающий же пользовался внешними линиями, вынуждавшими его разделять свои силы. Таким образом, наступление можно признать выгодным для обеих сторон, возможным же оно было лишь для того, кто владел инициативой (289, с. 539—540).

Стратегическая оборона должна была базироваться на системах опорных пунктов, которые в случае неудачи наступательных действий могли принять под свою защиту отступающие контингенты войск и не допустить развития успеха противником. Именно такого рода укрепленные районы создавались византийским правительством на пограничных территориях, большая часть которых была занята гористым ландшафтом. Организация обороны в таких условиях требовала закрытия всех горных проходов, что почти неизбежно приводило к чрезмерному распылению сил с тенденцией к линейному (кордонному) их расположению. Такая кордонная оборона опасна тем, что прорыв ее в одной точке вызывает крушение всей линии (289, с. 539). Таким образом, сильная тактическая оборона в горах отнюдь не обеспечивает успех в обороне стратегической. Несомненно, что наряду с другими этот фактор сыграл роковую роль в судьбе римско-византийского лимеса на Дунайском пограничье империи в конце VI—VII вв.

В условиях горной Таврики жесткая поясная оборона («длинные стены») должна была дополняться созданием отдельных опорных пунктов, которые служили бы базами как для военных операций, так и для контроля за близлежащей к Херсону территорией. Гарнизоны таких крепостей могли состоять не из византийцев, а из местных жителей: федератов империи, аланов и готов. Защита мангупских стен должна была преимущественно опираться на силы местного населения, иначе, пожалуй, не имело смысла идти на колоссальные затраты при их сооружении.

Мангупская крепость представляла собой отличный опорный пункт, господствовавший над горным проходом, через который, возможно, пролегал важный торговый путь, связывавший Херсон с предгорьями и степью. Здесь могли укрываться большие воинские контингенты, ведшие наступательные или оборонительные операции.

С вершины плато взор охватывает огромные пространства западной части полуострова, такое удобство для дальнего наблюдения за приближением кочевников особенно ценилось визитийскими военачальниками (313, с. 221). К этому можно добавить, что в минувшую войну преимущества местоположения Мангупа были использованы немецко-фашистским командованием в период штурма Севастополя. На плато был оборудован наблюдательный пункт командующего армией Манштейна, так писавшего о своих впечатлениях: «Перед нами открылось незабываемое зрелище. Это был единственный в своем роде случай в современной войне, когда командующий армией видел перед собой все поле сражения» (168, с. 245).

Как уже отмечалось, строительство укреплений Мангупа осуществлялось в соответствии с практикой позднеримского военного дела. Были учтены возможности основных осадных средств того времени. Не зря весьма компетентный автор инструкции по полиоркетике (147, с. 49—50) писал, что знающие искусство осады «вместе с тем являются сведущими в средствах обороны, т. к. одна и та же наука охватывает эти противоположные отрасли…» (18, 427). В практике фортификации данное положение было справедливым всегда. К этому можно добавить, что, кроме эффективности осадных машин, учитывались и возможности размещения на стенах активных средств противодействия штурму (154, с. 111—112).

Стенобитная техника в Северном Причерноморье позднеантичного и раннесредневекового времени находилась на высоком уровне. Это относилось не только к военному делу городов с греко-римскими традициями, но и к кочевникам — пришельцам из Центральной Азии и с Дальнего Востока. Опустошительное гуннское нашествие показало, что варвары отлично умели изготовлять и применять осадные орудия, которые, вероятно, заимствовали у китайцев (283, с. 8). Это показала осада Херсонеса Фракийского (13, с. 158—159), а также разрушение «легко и беззаботно» участков «длинных стен» в окрестностях Константинополя (13, с. 150),

Главным средством бреширования в рассматриваемое время служили тараны различных конструкций (18, с, 486; 20, с. 399—401; 52, с, 283; 219, с. 141—147), действие которых было хорошо изучено на различных по материалу и кладке сооружениях (18, с. 435). Таран и другие осадные машины были посланы Юстинианом II в Таврику для сокрушения крепостных стен опального Херсона (279, с. 65).

В условиях Мангупа применение такого рода орудий было весьма затруднено отсутствием, как правило, перед стенами ровных участков. Наиболее тараноопасным местом крепости были главные ворота в Капу-дере, но доставка к ним орудий по дороге, огибающей Тешкли-бурун, была почти нереальной, поскольку осажденные, находясь на господствующей высоте мыса, могли сверху эффективно поражать камнями и стрелами маломаневренные и тихоходные на горной дороге повозки, тягловых животных и сопровождавших их людей.

В принципе возможным было использование тарана в тальвегах Табана-дере и Гамам-дере. На это указывает применение в кладке стен большого размера и тщательная их подгонка. Отметим, что кладка из достаточно крупных квадров применялась и в укреплениях, к которым полностью исключалась доставка не только тарана, но и каких бы то ни было других стенобитных средств. Обеспечение такого запаса прочности характерно также для оборонительной системы Эски-Кермена (231, с. 115—116, 146).

Для подступа к стенам и эскалады применялись также такие средства, как гелеполы, снабженные самбуками, и толено для перехода на боевую площадку штурмуемой стены (52, с. 284—286; 219, с. 141), черепахи (20, с. 398—399; 52, с. 283), винеи, лестницы (52, с. 283). Конечно, рельеф плато Мангупа исключал возможность использования осадных башен, остальные же приспособления могли быть развернуты на подступах к стенам. В балках, например, были условия для подвода черепах, правда, только на узких участках тальвега или против ворот. Это средство было применено византийцами, в частности, при осаде Оногуриса (13, с. 74). Более простые по устройству и легкие винеи широко использовались при осаде крепостей, стоявших на возвышенностях. Их, например, Велизарий выдвинул против укреплений Урбина (219, с. 222—223). Штурмовые лестницы были наиболее простым и в то же время эффективным средством, которое можно было без особого труда изготовить в условиях осады (219, с. 141). Для них практически не было неприступных стен. В случае необходимости лестницы, оказавшиеся короткими, связывались тут же под стенами во время приступа, как это было при осаде Неаполя в 536 г. (219, с. 108—109).

Лестницы и веревки с крючьями представляли опасность для большинства укреплений Мангупа, особенно для участков на мысах, где стены не просматривались с плато. Это обстоятельство учитывалось, и стены кое-где строили в высоту, не считаясь даже с увеличением мертвых пространств перед фасами, которые старались компенсировать созданием дополнительных позиций для флангового обстрела.

Широчайшее распространение в качестве осадных средств получили в античную и средневековую эпохи метательные машины. В Европе и в Передней Азии — преимущественно орудия торсионного действия, различные по устройству и величине, а значит, и по тактическому назначению. Малые баллисты и катапульты поражали защитников на стенах. Большие — разрушали зубцы, амбразуры, а в некоторых случаях даже участки стен, хотя последнее случалось редко. Это удалось, например, Деметрию Полиоркету при осаде Родоса в 305—304 гг. до н. э., где после многодневного обстрела была разрушена наскоро построенная городская стена (44, с. 292). Почти не знает таких случаев китайская доогнестрельная артиллерия, история которой хорошо освещена в письменных источниках (283, с. 230—231).

Возможности применения метательных орудий против стен Мангупа также были ограничены недостатком ровных участков и низким расположением относительно обстреливаемых стен возможных артиллерийских позиций. Здесь еще отчетливее проявилась бы слабость тактического применения этого оружия: необходимость его расположения вблизи объектов обстрела (225, с. 159). Оптимальная дистанция для действия камнеметов против крепостных стен составляла от 80 до 150 м (120, с. 28; 283, с. 133), при этом меткость стрельбы была достаточно высока. Как показало опытное метание снарядов весом до 80 кг на дистанции 120—175 м, отклонение от цели не превышало 1 м (114, с. 48—49). Предельная дальность боя катапульт, по данным античных авторов, могла достигать 710 м (29, с. 415). По оценкам современных исследователей камнеметы в основном могли стрелять на расстояние до 200 м, хотя в отдельных случаях, по не совсем достоверным данным, даже до 1000 м (167, с. 12).

Вес каменных снарядов катапульт мог достигать 75 кг, но обычно не превышал 20. При этом значении энергия снаряда при действии на стену с расстояния 100 м при начальной скорости 60 м/сек составляла 35,7 Т*м, а коэффициент полезного действия — около 0,2 (167, с. 12). У орудий XIV — начала XV в. эти параметры, соответственно, равны 51 и 0,5, а для 48-фунтовой пушки первой половины XIX в. — 76 и 3 (169, с. 131). Использование камнеметов имело смысл лишь при концентрации значительного количества их на участке обстрела. Например, при осаде Солуни славяне только против восточной части города установили свыше 50 орудий (28, с. 13—14). Китайские источники сообщают об установке камнеметов в несколько линий от 30 до 50 в каждой (283, с. 236). Для действий против укрепленной линии требовалось выстраивать машины в ряд, что было весьма затруднительно на крутых склонах балок Мангупа.

Вероятно, опаснее камнеметов для защитников Мангупа были стрелы лучников. Дальность стрельбы в гору могла достигать 160 м, оптимальная же дистанция — 60 м (174, с. 30—31).

В арсенале византийской полиоркетики было и такое осадное средство, как подкопы под оборонительные стены. В полном соответствии с указанием Вегеция (52, с. 286) Нарзес в 552 г. успешно провел подземно-минную операцию против крепости Кумы, которую удерживали готы, но даже разрушение участка стены не привело к ее падению, что Агафий Миренейский объясняет влиянием фактора природной неприступности местности, имевшей недоступные обрывы и крутые расселины (13, с. 20—21).

При создании фортификационного ансамбля Мангупа были учтены и господствовавшие представления о тактике осад и штурмов крепостей. Полководцы нередко прибегали к ложным, отвлекающим штурмам (13, с. 138), вели атаку в нескольких пунктах, маскируя направление главного удара (18, 428). Для растянутой и сложной по конфигурации ГЛО Мангупа эти приемы были весьма опасны, особенно при действиях в ночное время. Опыт крепостных сражений диктовал необходимость надежного укрепления и тщательной охраны даже незначительных на первый взгляд расселин. Недооценка этого приводила к трагическим последствиям для осажденных, как это было, например, при осаде укрепления Тцахар в Лазике, куда византийцам удалось пробраться через узкую, плохо охраняемую расселину (13, с. 120—122). В другом случае, при осаде Неаполя, воины Велизария сумели проникнуть в город через канал водопровода (219, с. 105—110).

В целом можно констатировать, что совершенствование военной техники в V—VII вв. вызвало ответную реакцию в области крепостного строительства, выразившуюся как в инициативном использовании античного наследия, так и в выработке новых технических и тактических приемов (200, с. 12). Это особенно проявилось в горной фортификации, где условия местности диктовали особые планировочные решения, не всегда соответствовавшие классическим канонам (200, с. 23). Это можно с полным основанием отнести к ГЛО Мангупа.

Перейдем к распространению принципов организации ГЛО (рис. 26). Ее магистральная линия проходила по естественным неприступным обводам плато и дополняющим их искусственно созданным укрепленным рубежам, образуя замкнутый крепостной полигон, имевший не линейный (полосный) характер укрепленной полосы, а узловой, что вообще характерно для горной фортификации (286, с. 31—32). Пересеченный рельеф северной части плато — глубокие балки, крутые склоны — создавал значительные трудности при проектировании и возведении оборонительных сооружений. С другой стороны, господствующее положение мысов над подступами облегчало горизонтальное и вертикальное дефилирование укреплений.

Наибольшие усилия фортификаторов требовались при укреплении балок, являвшихся самыми слабыми местами позиции. Недостаточно было просто пересечь их стенами. Следовало хорошо продумать систему начертания куртин для обеспечения в сложных условиях эффективного фронтального и анфиладного обстрела. При реальной силе крепостной позиции, расположенной на господствующей высоте, у нее была и слабость, обусловленная наличием значительных мертвых пространств на подступах к укрепленным рубежам. Для компенсации ее было необходимо лишь значительно сократить высоту крепостных стен, что облегчало бы их эскаладу противником, либо применять тенальное начертание куртин, что требовало бы значительного увеличения протяженности обороны (148, с. 28).

Судя по доступным для наблюдений участкам ГЛО, ее создатели избрали компромиссное решение: сохранив высоту стен минимально достаточной для пассивной защиты, не менее 5 м, они применили в балках и в ряде других мест простейший вариант тенального начертания, представленный одним входящим углом, причем стремление к экономии средств выразилось в весьма значительном его растворении, существенно снижавшем преимущества в ближней обороне.1 Примером служит линия в Гамам-дере (А.XIV и A.XV) и в Капу-дере (A.XVI), общее начертание куртин которых образует входящие углы, соответственно равные 168°, 150° и 136°. Здесь хорошо проявляется закономерность: чем уже защищаемый участок, тем острее угол сведения флангов, т. е. эффективнее фланговый обстрел. На длинных фронтах приходилось экономить, сокращая протяженность линий и расширяя угол тенали. При этом слабая перекрестная оборона, близкая по эффективности к фронтальной, устраивала фортификаторов, поскольку в условиях открытой местности (а она, как говорилось выше, была открытой, без растительности, до недавнего времени) она позволяла открывать стрельбу по неприятелю с дальнего расстояния и, следовательно, подвергать его продолжительному обстрелу. Глубокая же перекрестная оборона эффективнее на пересеченной местности, имеющей естественные укрытия, пользуясь которыми неприятель без урона может близко подойти к укреплению: в этой ситуации интенсивностью обстрела нужно было компенсировать его малую продолжительность (148, с. 10). Для узких дефиле Мангупа характерны как раз более крутые всходы, имевшие укрытия в виде неровностей поверхности скальных бортов, а также просматривавшихся пространств под обрывами возле устьев дефиле. Подобные ситуации характерны для ряда византийских крепостей, располагавшихся в горной местности на территории Болгарии, таких, например, как Пауталия (42, с. 115), Абритус (109, с. 19).

Особо следует остановиться на первоначальной линии в Табана-дере. О ней можно судить по гигантскому задернованному раскату камня, находящемуся ста метрами ниже сохранившейся до настоящего времени стены. По нашим наблюдениям, здесь также, вероятно, была реализована тенальная планировка. В период турецкого владычества раннее укрепление А.Х было разобрано, и его материал использовали при возведении новой линии A.XI, которая датируется надписью 1503 г. В ней также применена теналь, угол которой составляет 146°, что близко к предыдущим значениям.

К сожалению, большие укрепленные линии в ущельях, такие, как A.XI и A.XV, дают представление о позднесредневековой их компоновке, поскольку неоднократно подвергались перестройкам (последняя была при турках). Археологическое же их изучение крайне затруднено многометровыми каменными завалами перед фасами и мощными земляными натеками с тыльной стороны стен. Все же на основании раскопа возле башни А.6 можно говорить о полном совпадении ранней и поздней оборонительных линий (теналей) в укреплении A.XV.

Применением тенальных линий достигалась хорошая оборона пространства склонов перед стенами. В самом же слабом месте этой системы, т. е. вершине угла,2 приходящемся на тальвег балки, необходима была башня, которая существенно усиливала обстрел опасного участка. Другое слабое место тенального фронта — его фланги: ведущийся от них противником продольный обстрел был губительным для стоящих за бруствером защитников, особенно на стенах, лишенных зубцов. Поэтому в условиях ровной местности внутренние углы в тенальном начертании обязательно чередовались с внешними (исходящими). Такая система была разработана еще античными фортификаторами и известна под названием «зубьев пилы». (52, с. 281).

В условиях Мангупа фланги тенальных линий в балках примыкали к обрывистым склонам мысов, которые представляли возможность ведения флангового обстрела в полном соответствии с правилом фортификации о том, что наиболее эффективный фланговый огонь исходит от линии, перпендикулярной к линии обстрела (4, с. 332). Это обстоятельство и позволило применить упрощенную схему начертания укреплений. Удобство входящего угла было особенно заметным при строительстве линий в низинах, что подтверждается использованием его на упомянутых участках крепости Херсонеса (40, с. 129). На ровной же местности, при мысовом расположении укрепления, фортификаторы Таврики предпочитали исходящий угол (Чуфут-Кале, Сюреньское укрепление), поскольку его внутреннее пространство хорошо защищалось от обстрела. Недостатки же его — значительный необороняемый сектор по капитали, слабая оборона рвов или ближних предстенных пространств — компенсировались возведением в вершине угла башни или заменяющего ее привратного выступа (эпикампия) (44, с. 312). Такое начертание укрепления вынуждало противника, спасаясь от фронтального обстрела со стен, атаковать их стык, специально для этого укрепленный (148, с. 9).

Внутренние углы в оборонительной системе Мангупа применялись не только в больших по протяженности укрепленных линиях, но и в коротких, защищавших всходоопасные теснины, например, на Западном фронте.

Для обороны обширных пологих участков или уступчатых склонов применялись прямые линии, фасы которых в зависимости от изгибов горизонтали то выступали вперед, то отступали назад. Образовавшиеся в местах стыка куртин короткие фланки обеспечивали, будучи перпендикулярными линий фронта, контроль мертвого пространства перед фасами.3 Правда, действенность стрельбы с них была невысокой, поскольку обстрел мог вестись, как правило, лишь с одной стороны и не более чем одним воином. Это существенно снижало эффективность фланговой обороны и возлагало всю тяжесть боя на фронтальную, при которой противник подвергался более длительному обстрелу и с большего расстояния (52, с. 288; 148, с. 10). В условиях голых, весьма крутых и хорошо просматривавшихся склонов этот принцип был вполне оправдан. Ближняя же оборона обеспечивалась ручным метанием камней через бруствер (20, с 395; 29, с. 422; 40, с. 149; 52, с. 287; 118, с. 179), что было опасным для наступающих уже на средних дистанциях из-за рикошетов от наклонной или уступчатой скальной поверхности. Запасы камня для нужд обороны в распоряжении защитников были неограниченными. Использовались они даже в эпоху распространения огнестрельного оружия, о чем свидетельствует Эвлия Челеби (см. главу I).

Небольшие по ширине расселины, как правило, защищались короткими однокуртинными стенами, примыкавшими флангами к скальным склонам. Они возводились всюду, где только была малейшая возможность подняться на плато. Например, одна из теснин на западном склоне Чамну-буруна, прикрытая оборонительной стеной А.II, была практически неприступна без специального скального снаряжения. Такая же картина наблюдается на западном склоне мыса Чуфут-чеарган-бурун с укреплением А.XIII. При сооружении этих стен был учтен гораздо позже сформулированный принцип горной войны о необходимости надежной защиты всех без исключения горных проходов, в противном случав даже небольшая лазейка размыкала бы оборонительную линию, делая позицию открытой (289, с. 539). В этой связи уместно вспомнить цитируемое Ф. Энгельсом правило горной войны, сформулированное Наполеоном: «Где может пройти козел, там может пройти человек; где пройдет человек, пройдет батальон, а где батальон, там армия» (2, с. 116).

ГЛО Мангупа несомненно создавалась с максимальным учетом факторов естественной неприступности, главный из которых — расположение укреплений на крутых склонах, как отмечал еще Вегеций: «Тот, кто идет наверх по склону, ведет двойной бой — и с местом, и с врагом» (52, с. 269). Прекрасно понимал значение природной неприступности крепостной позиции Прокопий (219, с. 130, 198—199).

Природная сила позиции в условиях Мангупа позволила почти отказаться от строительства башен, переложив всю тяжесть обороны на фасы и фланки стен, а также командные высоты обрывов. Это был довольно опасный допуск с точки зрения византийских принципов фортификации. Отсутствие башен даже при позиции, усиленной естественными препятствиями, рассматривалось как небрежность строителей (219, с. 190). Следует отметить, что в практике византийской фортификации безбашенные укрепления действительно редки, находятся они в горной местности, создававшей значительные трудности для действий неприятеля. Такова, например, крепость Алисумасе (Турция), описанная Б.В. Фармаковским, имеющая базилику и пещерные сооружения (267, с. 421). Возможно, безбашенной была более поздняя (не ранее XI в.) крепость Асеня (Петрич) в Болгарии, расположенная на вершине труднодоступной возвышенности, окруженной большей частью обрывами от 30 до 100 м высоты (277, с. 5). Малочисленные башни в византийских крепостях Северной Африки, где местность была труднопроходимой (313, с. 284),

На Мангупе достоверно известна пока только одна башня (А.6), относящаяся к первому строительному периоду ГЛО. Вероятно, и в Табана-дере, в вершине угла тенали ранней линии А.Х, должна была стоять башня.

С созданием ГЛО в крепостной полигон была включена максимально возможная площадь как плато, так и балок, которые были пересечены оборонительными рубежами. Лишь в балке Капу-дере, глубокой и крутой, почти не имевшей полезной площади, линия стен огибала ее верховья.

Территория Мангупа, обеспеченная защитой ГЛО, составила около 90 га. Таким образом, крепость не имела себе равных в раннесредневековом Крыму. Грандиозное фортификационное строительство имело целью создать крепость, которая могла дать укрытие не только большому гарнизону, но и мирному населению, спасавшемуся от военной угрозы вместе с имуществом и скотом. Для содержания последнего, благодаря наличию воды, имелись наилучшие условия в сравнении с другими «пещерными городами», которые так же, как и Мангуп, имели резервную площадь для выгона, но гораздо меньших размеров и без источников воды (Чуфут-Кале, Эски-Кермен, Кыз-Кермен).

Несомненно, что укрывшееся за стенами мирное население не было пассивным созерцателем осад. Оно активно привлекалось к обороне. По образному выражению историка фортификации В. Яковлева, «лишних ртов» в крепостях не существовало» (303, с. 31). Да и трудно представить себе, как силами только одного гарнизона, пусть даже значительного, можно было обеспечить надежную охрану всех сооружений ГЛО, длина которых в совокупности составляла около 1500 м при общей длине оборонительного контура плато около 6600 м.4 Трудность защиты растянутой линии крепостных стен осознавалась византийскими военными, что прекрасно выражено Прокопием в рассказе о реконструкции укреплений города Кесарии, где «из-за величины стен не хватало сторожевых отрядов, чтобы нести их охрану, да и заботиться о сохранности этих стен ввиду их большого протяжения местным жителям было не под силу» (218, с. 271).

В условиях Мангупа еще следует учесть разбросанность укреплений не только по горизонтали, но и по различным уровням, размещение их на склонах и в расселинах, отсутствие прямой зрительной связи между отдельными узлами. Это обстоятельство заставляло иметь в крепости значительный оперативный резерв для маневров внутри полигона при атаке противника на различные пункты и при генеральном штурме. Согласно указаниям поздних военных трактатов, во время вылазки гарнизона на стенах должны были оставаться те, кто их охранял (118, с. 179).

Опираясь на установки, выработанные фортификаторами в XIX в., когда оборона крепостей старого образца была еще реальностью, можно ориентировочно наметить количество защитников, необходимое только для первой шеренги, т. е. стоящих у бруствера. При установленной норме около 1 м на человека (70, II, с. 512), мы получим уже 1500 человек. При этом следует учитывать контингент, необходимый для контроля главной подъездной дороги с поверхности мыса Тешкли-бурун и охрану участка главных городских ворот в Капу-дере. Наконец, необходимо было наблюдение и за участками, считавшимися относительно неприступными. Под ними могло происходить перемещение групп неприятеля к местам атак.

Таким образом, для обеспечения надежной обороны крепости необходимо было привлечение около 2000 человек. Это, естественно, теоретически необходимая численность. Реальная же цифра была, вероятно, меньше в 1,5—2 раза. Отсутствие требуемого количества защитников могла компенсировать мобильность контингента.

Все изложенное подтверждает мысль о возможности активного участия в оборонительных мероприятиях как мирного населения Мангупа, так и окрестных жителей, искавших защиты за его стенами. Такое положение вещей не было редкостью в средневековье. Например, охрану стены, запиравшей Фермопильский проход, полностью несли земледельцы, затем их сменил с ведома Юстиниана I отряд воинов в 2000 человек (217, с. 345). Димы Константинополя по приказанию Маврикия в 583/84 гг. во время нападения славян выступили на охрану Длинных стен (279, с. 54). Мирное население ряда болгарских крепостей принимало активное участие в гарнизонной службе (Големаново и Садовско кале) (200, с. 22—23). Аналогичная картина наблюдалась на границе Византии с Ираном. (207, с. 58).

О емкости Мангупской крепости в экстремальных условиях свидетельствует современник осады 1475 г. пушечный мастер Георг Нюрнбергский, сообщавший, что в осажденном городе находилось 15 тыс. человек (331, с. 259). Эта цифра, хотя, вероятно, и преувеличенная, подчеркивает представление современников о многолюдности населения крепости, в течение полугода отражавшей натиск отлично вооруженного и организованного османского войска.

Отметим также, что, по расчетам Е.В. Веймарна, на площади около 10 га эски-керменского городища в XIV в. проживало около 3 тыс. человек. Мангуп же несомненно был более значительным поселением с огромным резервом территории, так что с учетом сбежавшегося под защиту его стен жителей приведенная цифра (15 тыс.) не покажется слишком завышенной (68, с. 85).

Таким образом, можно констатировать, что на Мангупском плато в эпоху раннего средневековья была создана крепость, конфигурация укрепленных линий которой оптимально соответствовала природной неприступности местности. О масштабах строительных работ можно судить по тому, что по приблизительным оценкам в оборонительные стены ГЛО было уложено около 15 тыс. м³ камня; по крайней мере четвертая часть этого количества была обработана в виде квадров. Строительные приемы и техника обработки камня соответствовали римско-византийским традициям. Инженерные решения, примененные в ГЛО, свидетельствуют о высоком уровне мастерства ее создателей и об учете ими основных положений полиоркетики.

Перейдем к вопросу о времени основания крепости на Мангупском плато. Проблема даты сооружения ансамбля ГЛО тесно связана с проблемой первоначальной ее структуры и дальнейшего формирования оборонительной системы в целом. В историографии Мангупа, как отмечалось, сложилось две точки зрения на этот счет. Согласно мнению А.Л. Якобсона и Д.Л. Талиса, она создавалась с охватом значительной части плато, прикрывая наиболее застроенную его территорию, то есть это та линия, которая определяется нами как ВЛО (линия В). По мнению же Е.В. Веймарна, крепостным сооружениям «большого кольца» (66, с. 125) предшествует укрепление на мысе Тешкли-бурун, возникшее в V—VI вв. и к IX в. превратившееся в цитадель города (66, с. 125, 139).

Эта весьма плодотворная для дальнейшего изучения генезиса города гипотеза имеет, однако, ряд слабых мест. Так, при исследовании базилики и дворца были обнаружены позднеантичные и раннесредневековые материалы (261, с. 302, 364, 370, 373). Они, согласно новейшим данным, в изобилии представлены в других местах плато, в частности, в Лагерной балке (80, с. 262) и в верховьях Гамам-дере.5 Здесь были выявлены остатки раннесредневековых усадеб. В группе ранних находок есть и выразительные эпиграфические материалы, обнаруженные в базилике: упомянутая выше надпись с именем императора Юстиниана и, к сожалению, утраченный еще в период раскопок 1938 г. обломок известняковой архитектурной детали с греческой надписью, полеографически датировавшийся, по свидетельству М.А. Тихановой, VI в. (261, с. 386).

Особо следует отметить, что в центральном районе плато крайне редки находки IX—X вв., что не соответствует представлениям о расцвете городской жизни в это время. Затрудняет положение и отсутствие следов ранней оборонительной стены мысового укрепления, хотя в 1981 г. был заложен специальный разведочный раскоп с целью их поиска, открывший поверхность скалы от ворот цитадели до остатков октогонального храма. Сохранившиеся куртины цитадели датируются не ранее XIV в. (80, с. 263). Несмотря на приведенные контраргументы, возможность существования крепостцы на мысу с середины I тысячелетия полностью отрицать нельзя, поскольку, как предполагал Е.В. Веймарн, начертание укрепленной линии в то время могло быть иным, например, она могла проходить и к юго-западу от сохранившейся до настоящего времени (58, с. 121), однако в целом этот вопрос не имеет сейчас принципиального значения для решения проблемы планировки первоначальной оборонительной системы городища. Если такое мысовое укрепление и существовало, то оно могло быть цитаделью большой раннесредневековой крепости. Окончательное решение этого вопроса возможно лишь при перенесении раскопочных работ на эспланаду цитадели.

Проблема датирования сооружений ГЛО сводится в основном к вопросу о времени их основания, имеющему принципиальное значение для дальнейшего изучения раннесредневековой истории Таврики. Археологические материалы, полученные при раскопках оборонительных сооружений, далеко не всегда могут дать окончательный ответ в пользу той или иной из предполагаемых дат. Такая ситуация не раз отмечалась исследователями военного зодчества (91). Необходимо привлечение совокупности всех данных по истории крепости, как археологических, так и письменных (207, с. 51). При общем остром недостатке последних для средневековой Юго-Западной Таврики все же можно считать Мангуп, после Херсона, в наиболее выигрышном положении. Крепость неоднократно упоминается в раннесредневековых источниках, и, хотя достоверность этих свидетельств нуждается в тщательной проверке, все же они являются важным подспорьем к данным археологии.

Обширная территория внутри крепостных стен Мангупа изучена пока еще мало, и лишь в последние годы стал поступать массовый материал, относящийся к раннесредневековому периоду; до начала 70-х гг. он был известен в относительно небольшом количестве. Как отмечалось выше, большое значение для понимания раннесредневекового этапа жизни Мангупа имеют археологические материалы Лагерной балки, дающей каскад культурных напластований, сформировавшихся в результате возведения оборонительных линий Северного фронта. Общим для всей территории балки является нижний слой с находками от первых веков н. э. до VIII в. Особенно он велик в верховьях балки, где достигает мощности 3 м. Здесь выявлены остатки усадеб VI—VIII вв., исследование которых только началось. Массовый археологический материал представлен в основном здесь амфорами, типы которых хорошо известны по раскопкам Херсона и ряда других причерноморских центров (Истрия), датирующихся VI—VII вв. Кроме тарной керамики найдены фрагменты краснолаковой и стеклянной посуды. Местные керамические формы — лепные миски и горшки с подлощенной поверхностью составляют 5 % от всего керамического комплекса того времени. В слое были найдены бронзовые монеты Феодосия I, Льва I, Анастасия, Юстина I, Юстиниана I. Даже на слабозаселенном Чамну-буруне при исследованиях оборонительных сооружений найдены керамика и стекло позднеантичного и раннесредневекового времени.

Исключительную важность для понимания раннесредневековой истории Мангупа имеет археологическое изучение катакомбного могильника в устье Алмалык-дере, открытого в конце 40-х гг. Е.В. Веймарном. Раскопки его с 1982 г. ведутся Отделом археологии Крыма под руководством В.А. Сидоренко. Могильник, связанный с главной колесной дорогой, располагался на территории не менее 6 га. Несмотря на ограбленность многих склепов, удалось выявить ряд погребальных комплексов второй половины VII в. В совокупности с данными, полученными при исследованиях на плато, эти материалы наглядно показывают интенсивность жизни Мангупской крепости в раннесредневековое время.

Первый этап в жизни крепости, отраженный перечисленными памятниками, завершается событиями, запечатленными в стратиграфии раскопов I—I-A в Лагерной балке, заложенных при ВЛО, — мощным слоем пожара и разрушений, в котором кроме массовых материалов VI—VII вв. были найдены фрагменты амфор с зональным рифлением, появляющихся в VIII в. (рис. 27—28).

Слой IX—X вв. известен пока только на отдельных участках на территории мыса Тешкли-бурун; на остальной территории плато находки этого периода немногочисленны. Единственное место, где в публикации отмечается «большое количество обломков сосудов VIII—IX вв., орнаментированных чаще всего врезной волнистой линией или поясом мелкого рифления» в слое, содержащем материалы XII—XV вв., — это остатки усадьбы на восточном краю плато близ триангуляционного пункта (66, с. 129). Но пока больше нигде в раскопках на плато такая картина не наблюдается. Отдельные находки были сделаны в базилике, при раскопках усадьбы в верховьях Гамам-дере и на мысе Чамну-бурун, но они составляют там ничтожный процент по сравнению с материалами VI—VII вв. и XIV—XV вв. Характерно, что в комплексе материалов IX—X вв., наиболее четко представленном на Тешкли-буруне, в сущности отсутствует типичная салтово-маяцкая керамика. Ведущими керамическими формами являются высокогорлые кувшины с плоской ручкой, IX—X вв., широко распространенные в это время в Херсоне и на Тамани (302, с. 33). Вместе с ними найдены белоглиняные поливные миски, датируемые тем же временем. Интересно отметить, что на Мангупе отсутствуют очень характерные для этого периода амфоры, хотя они производились в ближайших окрестностях, о чем свидетельствуют остатки гончарных печей у сел Голубинка (долина Бельбека) и Баштановка (долина Качи), открытые М.Я. Чорефом. Таким образом, можно констатировать явные отличия в облике материальной культуры на плато и поселений в долинах.

В IX—X вв. большая часть ранее обжитой территории плато пребывала в запустении. Жизнь концентрировалась в основном в северо-западной части плато (рис. 29). Здесь появляются вырубленные в скале винодавильни (тарапаны), находившиеся в пределах обширных усадеб сельского типа (66, с. 134). Вероятно, смещение заселенной территории к Тешкли-буруну можно объяснить непосредственной связанностью этого района плато колесной дорогой с долиной. Скорее всего, именно туда уходило население из опустевшей крепости. Такой вывод подтверждается данными археологических исследований последних лет, в результате которых были открыты поселения этого времени в Ураус-дере и Джан-дере.

Запустение поселения на плато не означало прекращения функционирования крепостных сооружений. Исследования укреплений А.I и A.XIV показали, что в IX—X вв. шел ремонт ряда стен, пребывавших до этого в полуразрушенном состоянии. Крепость, таким образом, не угасала, а сохраняла свое боевое значение. Аналогичная картина наблюдалась в это же время на Северном Кавказе, где также известны малонаселенные крепости-убежища, находившиеся рядом с одним или несколькими поселениями (38, с. 98—99; 39, с. 14).

Итак, археологическая ситуация на раннесредневековом Мангупе не соответствует представлениям о возникновении здесь города в IX—X вв. Наоборот, этот период, по сравнению с предыдущим, характеризуется существенным сокращением обжитой территории. Нет никаких свидетельств (как и для предыдущего этапа) о существовании местного ремесленного производства. Можно утверждать, что, как и в VI—VII вв., внешние экономические связи в IX—X вв. были направлены на Причерноморье. Сохранялась ориентировка на Херсон, что выражается, в частности, в поступлении на Мангуп белоглиняной поливной посуды, крайне редко встречающейся на многочисленных поселениях Юго-Западной Таврики.

Второй этап в жизни крепости, так же как и первый, завершается гибелью поселения. Об этом свидетельствуют остатки жилых комплексов с бытовым инвентарем, погибших в пожаре. Они были открыты в раскопках X — Х-Б у тыльной стороны северозападной куртины цитадели. О том, что финал был быстрым, неожиданным, говорит находка клада золотых и серебряных украшений, запрятанного на краю обрыва возле угла разрушенного дома. Захоронение клада может датироваться второй половиной X — началом XI в., что следует из стратиграфической ситуации находки. Однако вещи, составляющие этот комплекс, в основном более древнего происхождения. Так, например, раковинообразные подвески датируются IV в., крест — VI в., треугольные трубчатые подвески («городки») — VII в. Неясна дата каплевидных комбинированных подвесок из золота, серебра и стекла, а также круглых литых серебряных застежек. Вероятно, вещи из клада происходят из позднеантичных и раннесредневековых погребений, разграбленных при завершении первого и в начале второго этапа жизни крепости (81, с. 167).

Третий этап существования крепости отражен археологическими материалами XIII—XV вв., о нем будет сказано в четвертой главе.

Установление более узких датировок таких событий, как основание крепости, разрушение и восстановление укреплений, вновь наступившего упадка, требует привлечения данных письменных источников, корректирующих размытые границы археологической хронологии.

С проблемой хронологии и обстоятельств основания крепости на Мангупском плато связан вопрос о локализации Дороса (см. I главу).

Обратимся к свидетельствам источников о Доросе. Впервые этот топоним упоминается в форме «Дорант» в 692 г. в подписи под деяниями пято-шестого Трулльского собора, где среди прочих подписавшихся значится Георгий, епископ Херсона и Доранта (331, с. 78—79), что свидетельствует о церковной подчиненности и территориальной близости этих пунктов. Затем Дорос фигурирует вместе с другими, не названными по именам крепостями, в «Хронографии» Феофана при изложении событий, связанных с бегством из Херсона ссыльного императора Юстиниана II (279, с. 62—64). В «Бревиарии» патриарха Никифора уточнено, что Дорос находится в готской земле (279, с. 163), причем в последующем изложении Дорос не упоминается, но, вероятно, подразумевается среди крепостей в округе Херсона, обобщенных под термином «климаты» (к Готии относил климаты и Феодор Студит) (331, с. 105—106), жители которых подлежали репрессиям за враждебное отношение, проявленное ими в свое время к опальному императору (279, с. 63). Византийские авторы в дальнейшем использовали этот термин как собирательное название населенных пунктов в округе Херсона, не уточняя каких именно. Правда, прямых указаний на связь Дороса с климатами не имеется, но при рассмотрении источников в совокупности эта связь выступает вполне реально. В конце VIII в. по «Житию Иоанна Готского» Дорос предстает как крепость, оккупация которой хазарами приводит к вооруженному выступлению местного населения (50, с. 396—400). С этого времени Дорос исчезает со страниц литературных памятников, возродившись, по мнению многих авторов, в форме «Феодоро».6 Климаты же продолжали упоминаться вплоть до XIII в., когда они вместе с Херсоном попали в зависимость от Трапезундской империи (331, с. 160—162). Больше других о климатах писал Константин Багрянородный. Он относил их к области Хазарии и называл количество — девять (132, с. 273).

На основании приведенных сведений можно говорить, что наиболее оживленный период существования Дороса приходится на вторую половину VII — конец VIII в., а столетие между серединой VI и серединой VII в. было временем возведения ряда крепостей в Юго-Западной Таврике. Следует подчеркнуть, что строились они на обжитых местах, на мысах и островных плато, служивших убежищами местному населению еще с тревожной поры начала Эпохи Великого переселения народов. Особенности геологического строения горного Крыма обусловили концентрацию естественных крепостей в юго-западной части Внутренней гряды.

Гряда играла роль естественной границы, разделявшей два региона, два хозяйственно-культурных типа: с одной стороны ее находились земледельцы горных долин, с другой — кочевники-скотоводы степей, бывшие не только источником военной опасности, но временами выгодными торговыми партнерами. С IV в. впервые в истории полуострова Юго-Западная Таврика превращалась в густонаселенный район, наиболее активный в экономической жизни края. Развитие его было тесно связано с Херсоном, единственным уцелевшим от античной эпохи городом-ориентиром, сохранившим связи со старыми приморскими центрами и поэтому неизбежно включавшимся в политическую систему Византии. Положение изменилось с приходом в Таврику хазар, постепенно вклинивавшихся в глубинные районы полуострова. В конце VIII в. ими был захвачен Дорос, а около 840 г. они уже перестраивали эту крепость (об этом см. ниже). К середине X в. хазары, по крайней мере, номинально, еще владели крепостью. Не исключено, что она вместе с другими климатами переходила из рук в руки. О походе хазар на Херсон и другие города Таврики в правление Романа Лакапина сообщает так называемый «Кембриджский документ», составленный параллельно пространной редакции письма Иосифа (324, с. 6—7). Возможно, что в числе городов, ставших объектами хазарских нападений, был и Мангуп.

Сопоставление данных археологических и письменных источников убеждает, что локализация Дороса на Мангупе имеет веские основания. Кроме топонимической преемственности Дорос-Феодоро, можно указать соответствие археологической ситуации, выявленной при исследовании оборонительных стен Мангупа, сведениям о Доросе нарративных источников.

Рассматривая вопрос о времени и обстоятельствах основания Дороса-Мангупа нельзя не акцентировать внимание на единственном пока известном в Крыму эпиграфическом памятнике с именем Юстиниана I. Материал плиты — местный известняк исключает возможность доставки ее на плато извне, что неоднократно пытались утверждать сторонники гипотезы о преемственности Мангупа от Эски-Кермена. Эта надпись вместе с археологическими бытовыми и нумизматическими материалами подтверждает возможность соотнесения времени начала создания крепости с правлением Юстиниана I, точнее — с последним его десятилетием, не отраженным в трактате «О постройках». Вероятно, именно в это время через свой форпост, Херсон, Византия начинала освоение его округи, основывая опорные пункты для обеспечения политического и идеологического господства в глубинных районах Юго-Западной Таврики. Распространение этого влияния облегчалось системой сложившихся экономических связей Херсона, нацеленных на эти районы уже со II—III вв. н. э; к IV—V вв. они ограничивались на севере бассейном Альмы (236, с. 13). Основными центрами в этой зоне становились формирующиеся поселения скифо-сармато-аланского населения, сместившегося сюда под давлением племен остготского союза и гуннов. Таким образом, не на голом месте, а, как показывают данные раскопок, на обжитых естественных крепостях Таврики в дальнейшем возводились искусственные укрепления, имевшие столь ясно выраженный римско-визаитийский облик. Эта же тенденция превращения селищ в крепости хорошо выражена на примере византийской политики в Подунавье (200, с. 18—19). При Юстиниане здесь завершилось создание нескольких оборонительных линий, следовавших естественным защитным рубежам. В послеюстиниановское время в таких масштабах крепостное строительство Византия здесь больше не проводила (199, с. 225).

Развитие фортификации в раннесредневековой Таврике шло, вероятно, в общем русле, характерном для византийского мира и его окраин, но были и свои особенности. Так, здесь не строились башни треугольной и пятиугольной форм, столь распространенные в укреплениях ранневизантийской поры на Балканском полуострове, в Малой Азии и Сирии, в Италии (Рим, Ардеа) (42). Не характерно для раннесредневековых крепостей Таврики применение чередующихся слоев кирпича и камня, т. е. техники, широко распространившейся в пределах позднеримской империи и ранней Византии (41). Все эти особенности рельефно прослеживаются на примерах фортификации Мангупа.

В сложных природных условиях Мангупского плато, находящегося на заморской периферии Византии, в окружении вряд ли дружески настроенного населения, крепостное строительство здесь было нелегким делом. Однако нужно отметить, что сооружения ГЛО позволяют говорить о весьма энергичном строительстве, не ограниченном в средствах и рабочей силе. Профессиональные навыки каменщиков были высоки, инженерное руководство — компетентным. Вероятно, прав А.Л. Якобсон, предполагавший участие строительных артелей из Херсона в возведении оборонительных сооружений в ряде пунктов Таврики. В первой половине VII в., когда город переживал спад экономики, вряд ли была реальная возможность проводить столь масштабное строительство в его окрестностях; скорее всего, к этому времени крепость на Мангупе уже существовала.

Мы далеки от мысли о том, что только херсонские мастера возводили стены Дороса. Речь может идти об их организаторской работе и обучении местных жителей приемам каменных работ. Практика византийского крепостного строительства часто предполагала использование местного населения, без участия которого невозможно представить осуществление замыслов византийской администрации. К тому же это население видело в крепостях не только оплаты византийского владычества, но и средство защиты от угрозы со стороны кочевой степи — угрозы, нависшей над Таврикой и сохранившейся на протяжении почти тысячелетия. Усиленное проникновение Византии в Таврику во второй половине VI в. было вызвано включением степного Северного Причерноморья в состав Тюркского каганата, открывшего эпоху господства в этой зоне кочевых и полукочевых тюркоязычных этносов.

Пока еще трудно определить темпы строительных работ по укреплению Мангупского плато, но вряд ли они растянулись надолго. Византийская военно-инженерная практика знала примеры, когда необходимость заставляла путем концентрации всех сил возводить большие крепости за 2—3 года, что по представлениям современников было равносильно внезапному появлению укрепления (207, с. 62).

Мы приходим к заключению, что последнее десятилетие правления Юстиниана I было временем создания первых оборонительных сооружений Дороса-Мангупа, определивших очертание крепостного полигона до позднего средневековья. Непрерывное существование Дороса отмечается до конца VIII в., хотя, видимо, в связи с ослаблением византийских позиций в Таврике с конца VII в. (297, с. 29), поселение все более приобретало черты убежища для окрестного населения и резиденции каких-то формирующихся местных органов власти, выступающих в ряде случаев солидарно с Херсоном против византийских властей, как это было во время карательных экспедиций Юстиниана II (279, с. 165).

На протяжении VIII в. Таврика испытывала усиливающееся давление хазар, еще во второй половине VII в. проникших в восточные районы полуострова. В конце VIII в. хазары прорвали этногеографическую границу, проходившую по внутренней гряде, и вторглись в область формирования средневековой народности Таврики. Именно эти события, вероятно, нашли отражение в «Житии Иоанна Готского», этом уникальном источнике для рассматриваемого периода, кульминацией которого был захват хазарами Дороса (50, с. 399—400) с последовавшим переименованием его в Мангуп.

Наиболее ранние упоминания топонима «Мангуп» содержатся в документах, обнаруженных и частично опубликованных гебраистом А.С. Фирковичем. Как известно, полемика относительно подлинности ряда обнаруженных им памятников до сих пор не завершена. Это относится, в частности, к припискам на полях свитка Торы, содержащих хронографические заметки, сообщающие о важных событиях в Таврике. Среди них есть сведения о Мангупе. Он упоминается под 843 и 908 гг. как «новый город», построенный хазарами. Д.А. Хвольсон, отвечая на критику со стороны А.Я. Гаркави, считавшего, что топоним «Мангуп» позднесредневекового происхождения, высказал мнение, что название могло сосуществовать с другим, т. е. с Доросом (Дори) или же появиться после овладения крепости хазарами (276, с. 498). Последнее событие Д.А. Хвольсон относит к концу VIII или началу IX в., ссылаясь на другой эпиграф от 805 г., сообщающий о захвате хазарами крепости Дори, которую исследователь отождествлял с Мангупом (276, с. 492).

Среди обнаруженных в собрании А.С. Фирковича манускриптов особенно интересна так называемая пространная редакция письма визирю кордовского халифа Абдаррахмана III Хасдаю ибн Шапруте от хазарского кагана Иосифа, датируемая около 960 г. Опубликованное впервые А.Я. Гаркави в 1875 г., оно неоднократно переиздавалось, привлекая внимание исследователей обширными сведениями по истории хазар и соседних с ними народов. Подлинность этого документа в настоящее время не подвергается сомнению (25, с. 9—12; 210, 10 сл.)

Мангуп в нем значится в перечне пунктов, принадлежащих хазарам и образующих западную границу их владений. Несомненно, что здесь Мангуп (Ман-к-т) выступает как укрепленное поселение наряду с другими, имевшими крепости, такими, как Судак, Алушта, Кут (126, с. 102). После X в. топоним «Мангуп» исчезает и появляется во второй половине XIV в. наряду с Феодоро — термином, обозначавшим как город, так и феодальное княжество, столицей которого он являлся.

Итак, с конца VIII — начала IX вв. Мангуп становится хазарским опорным пунктом в зоне византийско-хазарского пограничья. Конечно, до проведения глубокого анализа письменных источников о хазарском периоде жизни крепости, который под силу только гебраистам, трудно уверенно опираться на их сведения. Однако нельзя не заметить их соответствие археологической ситуации, наблюдаемой на Мангупе, где в IX—X вв. выделяются особые комплексы материальной культуры. Этим временем можно датировать большой ремонт оборонительной системы, который и могли отразить письменные источники как строительство «нового города». В целом же нужно отметить, что собственно хазары, вероятно, не имели большого перевеса в этнической ситуации в крае. Скорее, их присутствие в этом районе было сугубо политическим, нежели реально этническим. Отмечавшаяся фильтрация элементов салтово-маяцкой культуры в глубинные районы Юго-Западной Таврики может быть объяснена не столько сменой населения, сколько общностью протекавших в Крыму VIII—X вв. процессов экономического развития (234, с. 109—110).

Создание к середине IX в. Херсонской фемы и включение в нее области климатов (132, с. 301) означало переход Византии в контрнаступление на хазарские владения.

Впрочем, Хазария, ослабленная арабскими нашествиями и войнами с Русью, не могла оказать решительного сопротивления в Таврике. В середине X в., по свидетельству Константина Багрянородного, хазары были способны лишь совершать походы на территорию климатов (132, с. 273). Вероятно, во второй половине X в. они полностью оставили эту территорию, которая становится объектом нападений печенегов (297, с. 74).

Типологически Мангуп IX—X вв. может быть определен как крепость-убежище с относительно малочисленным постоянным населением, для жителей округи он был укрытием на случай военной опасности. Такая ситуация, в частности, отмечается в VIII—X вв. для некоторых районов Руси (228, с. 28).

Примечания

1. Для раннего периода развития средневековой фортификации характерно стремление к облегченным вариантам в ущерб требованиям тактического характера (310, с. 223).

2. Внутренний (входящий) угол укрепления дает перекрестную оборону, обеспечивающуюся фронтальной обороной каждой прямой линии, составляющей угол. Оптимальный угол косоприцельной стрельбы при фронтальной обороне не может превышать 30. Эти параметры приняты для ведения ружейного огня; при стрельбе из лука величина угла сокращается еще больше. По этой причине перед средней частью тенального фронта эффективность огня с флагов — минимальная (155, с. 56, 72—73).

3. Подчиненность планировки защитной линии рельефу местности хорошо выражена и в оборонительной системе Константинополя. Для стен, расположенных в равнинных условиях, характерно прямолинейное начертание, фланкирование их целиком обеспечивалось башнями (323, с. 41). Оборонительные же рубежи, прикрывавшие город с моря, имели более сложное начертание, которое подчинялось изгибам береговой линии. Башни здесь редки, расстояние между ними слишком велико даже для обеспечения минимального перестрела (323, с. 269). Несомненно, это связано с тем, что роль фланкирующих позиций возложена на уступы куртин. Как известно, со стороны моря не ожидалось активных действий неприятеля, что роковым образом сказалось при турецкой осаде города в 1453 г.

4. Общая протяженность стен Константинополя составляла около 16 км (192, с. 158), из них на сухопутные приходилось 6806,5 (89, с. 2). Длина оборонительной линии средневекового Херсона составляла 1800 м.

5. Раскопки остатков усадьбы проводились в 1974—1979 гг. Ю.С. Ворониным (инспекция по охране памятников архитектуры Крымоблисполкома).

6. На Южном берегу топоним Дори сохраняется по крайней мере до IX в., о чем свидетельствует Равеннский анонимный перипл (327, с. 114).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Яндекс.Метрика © 2018 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь