Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Ссылки Статьи
Группа ВКонтакте:

Интересные факты о Крыме:

В 15 миллионов рублей обошлось казне путешествие Екатерины II в Крым в 1787 году. Эта поездка стала самой дорогой в истории полуострова. Лучшие живописцы России украшали города, усадьбы и даже дома в деревнях, через которые проходил путь царицы. Для путешествия потребовалось более 10 тысяч лошадей и более 5 тысяч извозчиков.

Главная страница » Библиотека » Н.Ф. Дубровин. «349-дневная защита Севастополя»

Глава IX

Праздник св. Пасхи в Севастополе. — Второе бомбардирование 28 марта. — Состояние гарнизона и города после бомбардирования. — Генерал Семякин. — Приказ Нахимова по флоту

Перебежчики по-прежнему большими толпами передавались на наших аванпостах. В Севастополь являлись люди всех наций: арабы (алжирские стрелки), испанцы (иностранного легиона), немцы, французы, англичане, ирландцы, шотландцы и турки. Все они единогласно утверждали, что союзники готовятся к огромной бомбардировке осажденного города и что у них заготовлено по 800 зарядов на каждое орудие.

Один из перебежчиков был удивлен, увидев женщин на улицах осажденного города.

— Неужели они остались и живут здесь? — спросил он.

Ему отвечали утвердительно.

— Вы не знаете, — воскликнул он, — какая готовится бомбардировка; это будет день Страшного суда, только в большем виде.

В неприятельском лагере рассчитывали во время бомбардирования сбить нашу артиллерию, разрушить укрепления, ослабить гарнизон и, доведя его до отчаяния, штурмовать оборонительную линию. Получив сведения, что на помощь севастопольскому гарнизону следуют подкрепления из Бессарабии, союзные главнокомандующие торопились нанести удар прежде их прихода. В неприятельских траншеях заметна была усиленная деятельность; с каждым днем замечалось появление новых батарей, на которые ставились орудия, рылись новые траншеи, велись новые подступы. Защитники, не оставаясь праздными, усиленно готовились встретить врага должным образом. На нашей оборонительной линии также явились новые батареи, устраивались блиндажи или закрытые помещения для войск. Наибольшее внимание с нашей стороны обращено было на Волынский и Селенгинский редуты и на Камчатский люнет. Последний в особенности был усилен соединением всех ложементов в одну общую траншею, в которой были устроены места для горных орудий. В Волынском редуте устроена мортирная батарея, на Селенгинском же едва успевали исправлять повреждения, наносимые неприятелем. Каждую ночь несколько сот рабочих трудились там над земляными работами.

Для усиления гарнизона в Севастополь введен был Судальский пехотный полк.

Настали дни страстной недели, и многострадальный город отбывал память страданий и крестной смерти Искупителя. На бастионы и батареи понесли плащаницы, ставили их в походных церквах, и в течение всей недели совершали службу. В этот год Пасха приходилась в одни и те же числа как у нас, так и у католиков. Как будто само Провидение указывало на таинственное знамение Креста, связывающее воедино всех христиан между собой. А между тем в Севастополе был поучительный пример человечеству и всему христианскому миру. Там два христианские народа, казалось, забыли учение Спасителя и шли под знаменем луны, рядом с поклонниками Магомета, против тех, которые вооружились на защиту христианства.

Наступил четверг Страстной недели. В уцелевших церквах, в блиндажах, на бастионах и в Александровских казармах собрались молящиеся к слушанию двенадцати Евангелий. В Александровских казармах служба совершалась в огромной комнате, где стояло несколько образов из разбитой церкви, аналой с Евангелием, два больших подсвечника с сотнями мелких свечей, затепленных усердием храбрых воинов и страдальцев-раненых.

Во время чтения двенадцати Евангелий противники открыли батальонный огонь против 3-го бастиона, и скоро заревели выстрелы по всей линии. Англичане пытались два раза овладеть нашими ложементами, но оба раза были отбиты с большим уроном. Неудачи заставили их усилить огонь, и канонада, перейдя на город, не умолкала в течение целого дня. Колокольный звон в церквах, возвещая православным начало чтения каждого Евангелия, сливаясь с ревом пушек и свистом ядер, производил особое впечатление надушу: «Хотелось, — говорит участник обороны, — плакать и молиться, и вместе хотелось мстить и драться».

Наступил канун праздника. В шесть часов утра во всех походных церквах на бастионах и батареях, несмотря на сильную канонаду, совершалось, по православному обряду, погребение плащаницы. На Малаховом кургане служба происходила в блиндаже. Почти ползком нужно было войти в длинный и темный коридор, с колоннадой дубовых столбов по обеим его сторонам. Возле далевой стены стояло несколько образов, а посередине плащаница, освещенная свечами. Хор певчих, еще спевавшийся, стройными голосами пел: «Слава в вышних Богу». Молящиеся разных чинов и званий приходили, прикладывались к плащанице, отходили в сторону и скрывались в полумраке. Длинный коридор блиндажа живо напоминал темные киевские пещеры. Чувство глубокого благоговения наполняло душу при виде плащаницы, Евангелия в богатой оправе, престольного креста и образов святителя Николая в киоте и Божией Матери, освещенных несколькими свечами.

Началась служба. Солдаты и матросы наполнили блиндаж. Каждый входил с особым благоговением; горячая и усердная молитва отражалась на всех лицах. «Певчие пели, — пишет одна из присутствующих, — под дирекцией одного лейтенанта так хорошо, что ничье воображение не могло представить себе. Мы молились, и молились усердно; неумолчная стрельба не развлекала нашего внимания». Под тихое пение молитвы «Святый Боже» плащаницу понесли вокруг блиндажа, и когда молящиеся вышли на площадку со свечами в руках, раздался неприятельский выстрел, и ядро со свистом пролетело над их головами.

По окончании службы гарнизон и жители Севастополя по русскому обычаю готовились встретить великий день Христова Воскресения с особой торжественностью. Все работы, за исключением самых необходимых, были приостановлены, и город мало-помалу стал принимать торжественный вид.

После полудня женщины целыми толпами спешили на бастионы. Жены матросов, землячки, кумы и даже дети, перегоняя друг друга, тащили мужьям, сватам и отцам куличи, сало, пасху и яйца. Во многих командах также заготовляли куличи, пекли булки. На батареях заметно было оживленное движение: там все чистилось, прибиралось; площадки бастионов, места у орудий, входы в блиндаже очищались от мусора, черепков и посыпались песком. Каждый готовился встретить праздник на своем посту, когда нельзя было в своем доме.

Наступила полночь. Было совершенно тихо, только изредка сверкнет вдали пушечный выстрел с нашей или неприятельской батареи и, как раскат грома, мерно загрохочет по холмам, окружающим город. Среди ночной тишины, нарушаемой зловещим гулом орудий и постоянной трескотней ружейных выстрелов в ложементах, благоговейно прозвучал благовест колоколов, призывавших к молитве. Улицы наполнились народом, спешившим в ярко освещенные храмы. Над сонной бухтой множеством освещенных окон горели Александровские казармы, а на противоположной стороне рисовалась греческая церковь во имя Петра и Павла. Толпы народа с зажженными свечами теснились внутри, и огненной рекой снаружи окружали два храма Севастополя и госпитальную церковь на Северной стороне... А там, по траншеям и в укреплениях, под визгом пуль и ядер, заслышав благовест колоколов, защитники творили крестное знамение и произносили: «Христос Воскресе!»

С наступлением праздника на бастионах зажглись у икон свечи; солдаты и матросы горячо молились перед ними. Тепла была молитва защитников родины вдали от родной семьи. Всюду представлялись взору картины благоговения, и, казалось, на это время всякая опасность была позабыта.

Весь гарнизон и свободные от службы офицеры морских и сухопутных сил теснились в небольшом соборе св. Екатерины и христосовались с главнокомандующим. Вокруг храма толпились матросы, солдаты и женщины. Целые ряды куличей и пасхи, с горящими перед ними свечами, ожидали освящения.

По окончании церковной службы духовенство было приглашено отслужить молебны на оборонительной линии у бастионных и батарейных образов. В ожидании священника бастионы смотрели по-праздничному: возле расставленных куличей и яиц толпились люди, одетые в чистые и новые мундиры. В отдалении стояли жены и дети защитников, пришедшие похристосоваться и разделить вместе светлые дни праздника. Изредка раздавались выстрелы, под звуками которых слышались молитвы и церковное пение священника. С крестом в руках и с сосудом святой воды обходили пастыри церкви ряды защитников и, окропляя святой водой, поздравляли с наступившим праздником.

По окончании службы офицеры собирались в блиндаже одного из товарищей и разговлялись. Тесен был блиндаж, да радушен его хозяин. Все его помещение заключалось в яме, вырытой под одним из траверсов около сажени глубиной, шагов семь в длину и столько же в ширину. Яма эта земляной же стеной, с отверстием для прохода, разделялась на два отделения: первое назначалось для одного или нескольких офицеров, другое — для нижних чинов. Толстый накатник на столбах поддерживал земляной потолок блиндажа; две доски с прибитыми к ним поперечными брусьями заменяли лестницу, по которой спускались в блиндаж, и назывались по-морскому трапом.

Полумрак господствовал в блиндаже даже днем; свеча или лампа служила постоянным его освещением и днем и ночью. В переднем углу висел образ, а вдоль стен шли деревянные прилавки, служившие стулом и кроватью. Ковер и подушка на нарах да небольшой столик, покрытый чистой скатертью, составляли все убранство блиндажа. На столе стояли кулич, яйца и пасхальная закуска, какую кому удалось приобрести у приезжего маркитанта. Теснота и незатейливость помещения как бы соединяли присутствующих еще более тесными узами боевого родства. Говор, шум, поздравления с праздником, а порой и звонкий смех слышались в блиндаже и давали знать, что собравшиеся под влиянием праздника забыли о грозной действительности.

С наступлением дня на бастионах образовались кружки, появились музыканты, раздались веселые песни и пляски — и веселился русский человек, как веселится он дома в кругу родной своей семьи. У матроса явилась скрипка, у пехотного солдата кларнет. Сев возле орудия, они с воодушевлением наигрывали «камаринского», отбивая такт ногой. Проходивший мимо солдат остановился, к нему присоединился другой, третий — образовалась толпа. Долго собравшиеся слушали молча игру музыкантов, но вот у одного заходили плечи, другого так и передергивает всем корпусом, третий поправляет на голове шапку, как бы приготовляясь к чему-то, но все молчат, все слушают. Звонкий голос молодого солдатика выводит собравшихся из молчаливого положения и удовлетворяет их задушевному желанию.

— Не вытерпеть, братцы, — говорит он и, не докончив фразы, пускается в пляс.

Все точно очнулись и, посмотрев друг на друга как бы с укором, что сами раньше не догадались, присоединяются к пляшущему. Пляска делается всеобщей и выражает собой ту удаль и беззаботность, которые так хорошо характеризуют светлую душу русского солдата.

Первый день Пасхи прошел весело и спокойно. Вечером в городе играл хор военной музыки; толпы гуляющих покрывали весь бульвар и теснились около музыкантов. Среди гуляющих было много женщин, присутствие которых отдаляло мысль о грозной действительности, о больших приготовлениях неприятеля ко второму бомбардированию города. Изредка слышны были выстрелы, но они не нарушали всеобщего веселья.

Жители Севастополя уснули с полной надеждой встретить второй день праздника так же весело, как встретили и провели они первый день. Ожидание их не исполнилось. В первый день Пасхи было заметно в лагерях союзников большой движение, но что оно обозначало — праздничное ли гулянье или приготовление к борьбе, — никто не мог угадать.

Настала ночь, сырая и холодная. Густой туман облегал город, и дождь, при сильном порывистом ветре, хлестал по убогим приютам солдат.

В неприятельской линии укреплений был слышен шум. Хотя за темнотой ночи и нельзя было разведать, что происходило там, но по всему видно было, что союзники к чему-то готовятся.

В 5 часов утра 28 марта с неприятельского корабля, стоявшего у Стрелецкой бухты, взвилась сигнальная ракета, и вслед за тем союзники открыли огонь против всех укреплений Севастополя. При первых звуках выстрелов помощник начальника гарнизона адмирал Нахимов и другие начальствующие лица были уже на бастионах, где и оставались в течение целого дня. Неприятель быстро открывал амбразуры одну за другой; наши матросы бодро бросились к орудиям, и канонада закипела. Союзники стреляли из 482 орудий огромного калибра, в числе которых было 130 мортир, — следовательно, число их орудий было более чем вдвое того числа, которое употреблено было ими в бомбардирование 5 октября.

С нашей стороны по осадным батареям неприятеля был открыт огонь из 466 орудий, в том числе из 57 мортир.

Страшный треск, свист и грохот раздавались над Севастополем на второй день праздника; вой ветра, шум проливного дождя и густой туман еще более усиливали мрачность этого дня; скоро все скрылось от глаз, так что в двух шагах ничего не было видно.

Грозно величественную картину представляли бастионы во время бомбардирования. Прислуга при орудиях действовала без отдыха; штуцерные стояли по банкетам, и перекатная дробь их выстрелов сливалась с гулом орудий. По бастионам расхаживали офицеры, направляя огонь на неприятельские батареи.

По всей семиверстной длине оборонительной линии в густом тумане тускло мелькали огоньки орудийных выстрелов. Над Севастополем стоял оглушающий рев канонады, по временам усиливаемый взрывами пороховых погребов. Ядра, как резиновые мячики, прыгали по улицам. Сотрясение в воздухе от их полета и разрыва бомб колыхало полуразбитые деревянные постройки города; во всех домах ходуном ходили оконные рамы, стекла одно за другим разлетались вдребезги; внутри домов обсыпались карнизы, отваливалась штукатурка.

Оставшиеся еще в городе жители целыми толпами спешили к единственному довольно безопасному убежищу — к Николаевской батарее, обратившейся теперь в огромный рынок. Галереи казармы были усыпаны народом, чрезвычайно разнообразным по составу. Здесь сын и дочь, спасаясь от ужасов бомбардировки, тащат на руках больного и безногого старика-отца; там женщина, держа на руках грудного ребенка, волочит другой рукой малолетнего сына, едва успевающего бежать за ней; в стороне видна группа купцов, разговаривающих между собой почти шепотом. Повсюду слышны возгласы: «Господи! Господи! хуже ада кромешного!»

И действительно, никакая самая фантастическая сказка не в состоянии дать понятия об ужасах бомбардирования.

По улицам беспрестанно проходили носильщики и вели под руки окровавленных солдат; навстречу им двигались отряды войск, скакали офицеры с приказанием, ехали повозки и фуры с водой, турами, снарядами, зарядами и другими предметами, необходимыми в такое время для бастионов и батарей.

Усилившийся дождь, сопровождаемый сильными порывами ветра, целым потоком шел на стоявших на бастионах и в короткое время промочил их до последней нитки. Сгустившийся еще более туман, вместе с дождем и тучей порохового дыма, задернул горизонт как занавесью. «Треск лопающихся бомб, грохот выстрелов, крики людей — все сливается в один непрерывный гул, которого описать невозможно словом человеческим. Суматоха перед глазами, дым и огонь в отдалении, огни бомб на небе, невыносимый звон в ушах, тягостное ожидание на сердце» — вот ощущения, испытанные в этот день каждым из защитников многострадального города.

Густой черный дым неприятельских судов указывал, что и союзный флот готовится принять участие в страшной борьбе противников. Все ожидали, что флот примет также участие в бомбардировании, но за густотой тумана уследить за его движениями было невозможно. На прибрежных батареях готовились к встрече: задымились ядрокалительные печи, и прислуга разместилась возле орудий.

Бомбардирование между тем кипело по-прежнему.

Неприятель сосредоточил самый сильный огонь на те укрепления, к которым он ближе всего подошел своими подступами. Такими укреплениями были 4-й и 5-й бастионы, Малахов курган, 2-й бастион, Волынский и Селенгинский редуты и Камчатский люнет. Последние три, известные в Севастополе под именем трех отроков в пещи, особенно терпели от неприятельских выстрелов.

Усиление огня против передовых укреплений показывало, что союзники думали сначала разрушить их выстрелами, а потом штурмовать и овладеть ими с боя.

В ожидании штурма на батареях были усилены гарнизоны, причем во избежание напрасной потери в людях приказано было размещать их под блиндажами, оставляя под выстрелами только самое незначительное число войск, необходимое для первой встречи штурмующих колонн неприятеля.

Несмотря на то, небольшие площадки батарей и бастионов были переполнены народом и неприятельские снаряды находили здесь обильную для себя пищу. Беспрестанно падавшие бомбы зацепляли то человека, то станок, то орудие, то, падая в толщу укрепления, разворачивали насыпь, осыпавшуюся безобразной грудой земли. Бока амбразур, поддерживаемые от осыпания турами и фашинами, часто загорались, и тогда солдат, перекрестившись, хватал мокрую швабру и влезал в амбразуру, закидываемую неприятельскими снарядами. Там надсмотрщик порохового погреба следил за полетом бомб, и едва они падали на крышу погреба, как рабочие сами собой бросались кучами и засыпали просверленную яму.

«Не один из подобных смельчаков, — говорит участник славной защиты, — жизнью платил за мужественное дело, но на место убитого всегда находился новый охотник. Люди с готовностью, целыми партиями, кидались в ту сторону, где от неприятельского огня повреждалось орудие. Под пулями и ядрами шла беспрерывная работа. Запасные орудия были подготовлены заранее, а потому подбитые переменялись с возможной скоростью».

«Здесь не задумывались о смерти, да и некогда было — гораздо умнее и короче казалось всем глядеть ей прямо в глаза, во всем остальном положась на волю Божию.

При мне, за короткое время, на батарее произошло множество случаев геройского бесстрашия, никем не рассказанных по причине изобилия в самом геройстве. Одно ядро взвизгнуло неподалеку от меня, пролетевши через самую середину одной амбразуры; здоровый красивый матрос, наводивший орудие, с улыбкой что-то причитывавший к будущему своему выстрелу, незаметно осел, съежился, согнулся — и медленно рухнулся наземь; ядро снесло ему верх головы. Рядом стоявший товарищ, быстро сорвавши с себя шапку, поспешил нахлобучить ее на убитого и молча, спокойно заменил его место. Стоя на опаснейшем посту, на месте, забрызганном кровью своего предшественника, он хладнокровно наводил орудие, держась правой рукой за подъемный винт и командуя прочей прислуге: влево, немного вправо, чуточку еще влево и т. п. Ни минуты не было потеряно, и ответный выстрел загремел своим чередом».

Усиленное бомбардирование длилось около пяти часов сряду, но неприятель не имел перевеса ни на одном пункте. Повреждения в наших бастионах хотя и были весьма значительны, но равносильны повреждениям в неприятельских батареях и траншеях.

Около 10 часов утра по бастионам и батареям было разослано приказание начальника гарнизона стрелять реже, отвечая одним выстрелом не менее как на два выстрела неприятеля. Причиной тому была необходимость сберегать всеми мерами порох и снаряды. Правда, запасы Севастополя были значительны, но осада, принявшая обширные размеры, была продолжительна и упорна, а между тем дороги в Крыму испортились и представляли огромные затруднения в сообщении с внутренними губерниями России.

Зима 1854—1855 годов в Крыму не была обыкновенной — напротив, выпал такой глубокий снег и стояли такие сильные морозы, каких не запомнят старожилы. Дороги так испортились, что ни на лошадях, ни на волах проезда не было. Необходимо было принять все меры осторожности, чтобы не остаться без пороха и снарядов, и оставить достаточный запас их на случай штурма, которого нельзя было не ожидать после столь сильной бомбардировки.

Недостаток в свинце и пулях был еще ощутительнее, так что впоследствии начальство вынуждено было разрешить сбор пуль, причем было указано место, куда должны были доставляться собранные пули и где платили за них деньги. Сбор этот шел весьма успешно: солдаты, женщины и дети целыми толпами приходили с посильной находкой и иногда собиралось в день до 120 пудов свинца. Солдаты собирали пули весьма охотно, часто под самым сильным огнем неприятеля, ни мало не думая о том, что, отыскивая несколько золотников свинца, подвергали свою жизнь опасности.

Уменьшение огня с батарей нашей оборонительной линии дало значительное преимущество неприятелю, так что к вечеру он успел причинить большой вред нашим укреплениям. Волынский и Селенгинский редуты и Камчатский люнет представляли собой только груду развалин. 5-й бастион был также разрушен и к вечеру принужден замолчать. Большая часть прислуги у орудий этого бастиона была перебита. 3-й бастион пострадал менее других; его артиллерия имела видимый перевес над противником и сохранила его до самого вечера.

Все повреждения, произведенные неприятелем в нашей оборонительной линии, состояли из 15 подбитых орудий, 13 станков, 23 поврежденных платформ и 122 заваленных амбразур. В течение дня было выпущено нашими батареями 12 тысяч зарядов и расстреляно 165 тысяч ружейных патронов. Неприятель бросил в Севастополь 33 658 снарядов и около 170 тысяч патронов. В течение одного дня было сожжено более 7 тысяч пудов пороху. Потеря наша в этот день была весьма значительна и состояла из 536 человек выбывших из строя. Мы потеряли убитым храброго командира батареи капитан-лейтенанта Шемякина и раненым лейтенанта Завалишина, известного своими молодецкими вылазками.

С наступлением ночи огонь с обеих сторон не прекращался; выстрелы гудели, хотя и не столь частые, как днем. Особенное внимание неприятеля было обращено теперь на 4-й бастион, Малахов курган, Камчатский люнет, Селенгинский и Волынский редуты. Последние три были забрасываемы снарядами. Под огнем неприятеля севастопольцы приступили к исправлению повреждений одновременно по всей линии — «мы чинились», — говорили солдаты.

Несмотря ни на какие потери, работа не прекращалась в течение всей ночи: разрушенные насыпи возобновлялись, исправлялись амбразуры, отрывались засыпанные землей орудия, и те, которые оказывались подбитыми, заменялись новыми. Чтобы судить о геройском самоотвержении гарнизона и о том, какого усиленного труда стоили эти исправления, стоит припомнить только, что гарнизону необходимо было в течение одной ночи переменить все подбитые орудия новыми; что чугунные махины эти приходилось тащить на батареи за несколько верст, по непроходимой грязи, образовавшейся вследствие проливного дождя, шедшего днем, тогда для каждого станет ясным, какого сверхъестественного труда стоило нашим богатырям-солдатам исправление укреплений. Заслуга их еще более увеличится, когда вспомним, что все это совершалось под сильным огнем неприятеля. Случалось, что при наложении нового орудия собиралась в амбразуре большая куча рабочих, и вдруг в эту сплошную массу живого тела врывалось ядро, кровавым следом запечатлевая свой полет.

При огромном числе выпущенных выстрелов доставка новых зарядов на бастионы представляла немалые затруднения. Приготовляемые днем и ночью, при свете фонарей, заряды укладывались в троечные полуфурки, которые должны были двигаться по дорогам, покрытым глубокой грязью и изрытым неприятельскими ядрами. Лошади были изнурены до крайности; заряды доставлялись под выстрелами, и случалось, что подобный полуфурок, взорванный неприятельской бомбой, взлетал на воздух вместе с солдатом и лошадьми.

С рассветом 29 марта, около пяти часов утра, союзники открыли по городу столь же сильное бомбардирование, как и накануне. Самый большой огонь направлен был на Камчатский люнет, Волынский и Селенгинский редуты, Малахов курган, 4-й и 5-й бастионы. С нашей стороны приказано было стрелять как можно реже, так чтобы в течение дня расходовать не более 30 зарядов на орудие.

Одновременно с открытием бомбардирования с сухого пути и неприятельский флот около 5 часов утра развел пары и выстроился против входа в Севастопольский рейд, но в дело не вступал. Простояв до вечера на одном и том же месте, он отошел потом назад и выстроился в три линии, причем в третью линию поставлены были все фрегаты и пароходы.

Значительное преимущество неприятеля в числе брошенных снарядов было причиной того, что наши батареи и на этот раз потерпели большие повреждения и потери.

К вечеру были приведены в совершенное молчание 5-й бастион, Селенгинский и Волынский редуты. На 4-м бастионе было подбито 8 орудий, разрушены почти все амбразуры, так что он мог действовать только двумя орудиями. Убыль в людях была вообще весьма значительная, так как в ежеминутном ожидании штурма приходилось держать на бастионах много войск.

С наступлением сумерек гарнизон принялся за исправление повреждений, и нужно было еще более усилий, чем накануне, чтобы исправить бастионы и батареи. Солдаты работали без отдыха; они, казалось, не чувствовали ни усталости, ни потребности сна. С рассветом не смыкавший глаз гарнизон стал в ружье, а прислуга разместилась у орудий, заряженных картечью. Ни усиленные работы, ни бессонница — ничто не могло поколебать русского солдата. Легко раненые и контуженные не оставляли своих мест; многие из них не ходили даже на перевязку. Незыблемой живой стеной стояли моряки и солдаты пехотных полков под тысячами бомб, ядер и гранат. Непоколебимо, твердо и открытой грудью окружали они город, который можно было взять, только уничтожив совершенно этот живой оплот героев. С безусловным и бескорыстным самопожертвованием, с чистой и доброй душой русский солдат отдает свою жизнь отечеству и, не рассчитывая ни на какие награды, исполняет свое дело по долгу присяги. Оттого он всегда готов к смерти: ни совесть его не упрекает, ни страх не берет. Отправляясь в самый жаркий огонь, солдат снимет шапку, перекрестится — вот он и весь тут, готовый к смерти.

Каждый из горячо любящих свое отечество с глубоким уважением и благодарностью преклонится пред подвигами Черноморского флота и пехотных полков: Владимирского, Селенгинского, Волынского, Камчатского, Охотского, Тобольского, Томского, Колыванского, Екатеринбургского, Якутского, Севского, Алексопольского и многих, многих других. Не укрепления исключительно, а живые стены этих и других полков русской армии обороняли так долго город, расстреливаемый неприятелем до совершенного разрушения. Подобная оборона возможна едва ли не с одним русским солдатом. Она возможна только при железном терпеливом мужестве, готовом ежеминутно взглянуть смерти прямо в глаза и проводить день за днем, месяц за месяцем в постоянных трудах и лишениях; тут нужно постоянное геройство, не знающее ни отдыха, ни устали и не рассчитывающее на завтрашний день. К числу таких героев-богатырей принадлежал каждый из защитников Севастополя. Бесстрашно стоял он под выстрелами, опершись на ружье и составляя прикрытие, бесстрашно под теми же выстрелами лез в амбразуру или на пороховой погреб, чтобы затушить пожар или предупредить взрыв; тот же солдат строил укрепление и чинил его, и на вылазку ходил почти каждый день — все он же. Брошенный в однообразную томительную жизнь, солдат разнообразил ее как мог.

Однажды в ложементах перед Камчатским люнетом завязалась ружейная перестрелка, продолжавшаяся несколько часов с необыкновенной живостью.

«В один из самых жарких моментов этой перестрелки, — пишет П. Алабин, — в одном ложементе кто-то из наших солдат затянул русскую песню прекрасным звучным голом. Мгновенно, будто сговорясь, ее подхватили несколько человек в ложементе, и эта песня загремела, залилась в пространстве, полная мелодии и силы. Чудное, право, дело: или ее звуки заинтересовали французов и захотелось им послушать хорошенько доселе им неслыханной песни, или удивило их мужество поющих; как бы то ни было, но они прекратили пальбу. Этому примеру последовали наши стрелки и, таким образом, до самой ночи смерть не начинала своих обычных завываний, будто убаюканная песней русского солдата».

Русский человек поет и в горе, и в радости; поет в хороводах, поет и в траншеях, под градом пуль. Песня, составляя его развлечение, была единственным утешением солдата в столь тяжком положении. Не было ему ни отдыха, ни покоя, но никто не слышал от него ни жалобы, ни упрека.

Союзники видели эту стойкость русского солдата и ясно поняли всю трудность осуществления дальнейших своих замыслов. Имея значительное преимущество в запасах артиллерийских снарядов, они предпочли продолжать бомбардирование. Направляя главный огонь против 4-го бастиона, они стали пускать ракеты в город, в бухту и на Северную сторону, куда не достигали их ядра и бомбы. Ракеты эти, впрочем, не причинили нам значительного вреда. Гораздо больший вред причиняли выстрелы, направленные против 4-го бастиона, на котором не было места, куда бы не падали снаряды; ров бастиона был завален обсыпавшейся землей, так что опасность угрожала входам в минные галереи. Про этот бастион солдаты говорили, что неприятель весь его разворотил и что нет возможности его исправить. Узнав об этом, Нахимов тотчас же сам прискакал на бастион.

— Что это за страм-с, — говорил он с неудовольствием, обращаясь к солдатам, — шесть месяцев учат вас под огнем строиться и исправляться, а вы не можете. Пора бы-с приноровиться, сметку иметь.

— Будет сделано! Будет сделано! — кричали защитники-солдаты, у которых работы живо закипели, и бастион был исправлен насколько возможно.

В течение десяти дней неприятель беспрерывно громил наши укрепления и город. Наиболее других доставалось 4-му бастиону и Малахову кургану. Башня на последнем была пробита насквозь, и, казалось, не было в ней живого места.

Чем продолжительнее было бомбардирование, тем более было число подбитых орудий, станков, платформ и тем более разрушались укрепления, несмотря на беспрестанные починки; потеря в людях точно также с каждым днем увеличивалась, так как в городе нельзя было указать места, где бы можно было укрыть резервы: снаряды и ракеты поражали всюду. Сами блиндажи не всегда спасали людей от огромных бомб, часто падавших на одно и то же место.

С другой стороны, огонь наших батарей и бастионов не проходил бесследно и для неприятеля. Так, 3-й бастион сохранял постоянно превосходство над англичанами и 2 апреля успел взорвать пороховой погреб на одной из их батарей. Взрыв этот нанес страшный вред неприятелю; четыре амбразуры были совершенно разметаны, бомбические пушки побиты. Укрепления, соседние с этой батареей, также умолкли на весь остаток дня и часть ночи. В последующие затем дни недостаток у нас пороха и снарядов дал неприятелю значительное превосходство в числе выстрелов, которыми он производил важные повреждения по всей оборонительной линии укреплений. Бессменные защитники трудились неутомимо. Несколько тысяч человек работали на бастионах, другие ходили на вылазки, жестоко дрались в неприятельских траншеях и, наконец, третьи трудились в ложементах перед 5-м бастионом и должны были выдержать натиск неприятеля гораздо сильнейшего.

Для этой последней работы в ночь с 1 на 2 апреля назначены были три батальона Волынского полка, две роты Колыванского полка и 50 человек охотников Брестского полка.

Едва только французы заметили, что мы соединяем наши ложементы в одну траншею, чтобы действовать продольно и в тыл траншей, выведенных ими против 5-го бастиона, они тотчас же решились употребить все усилия, чтобы овладеть ложементами. Быстро перебежав небольшое пространство, разделявшее противников, французы бросились на стоявший в прикрытии рабочих батальон Волынского полка. В наших ложементах завязалась упорная рукопашная схватка. Ложементы попеременно переходили из рук в руки, но, к сожалению, у нас был ранен командир Волынского полка полковник Лушков. Неизбежное в подобных обстоятельствах замешательство дало преимущество неприятелю. Уступая многочисленности, волынцы отступили, и тогда с батарей открыли картечный огонь по атакующим колоннам. Наши ложементы устраивались всегда так, чтобы в случае занятия неприятелем можно было обстреливать внутренность их с батарей оборонительной линии. Таким образом, при отступлении наших стрелков неприятель почти всегда попадал под сильный картечный огонь, от которого терпел очень много. С другой стороны, и защита ложементов не обходилась нам дешево. Многие из них находились ближе к неприятельским траншеям, чем к своей оборонительной линии, и потому, очень естественно, каждое нападение неприятеля должно было стоить нам значительных потерь.

Было восемь часов вечера 3 апреля. Туман и дождь стояли над Севастополем и его окрестностями. Рабочие, собираясь на батареях, готовились идти в соседние траншеи. Вдруг раздался страшный гром, и затем целые тучи камней, подброшенных к верху, засыпали 4-й бастион. То был взрыв в неприятельских минах, саженях в 36 от бастиона. Неприятель, желавший этим взрывом уничтожить наши минные работы, не достиг вполне своей цели; он повредил только самую незначительную оконечность одного из рукавов, где были легко ранены три человека саперов. Вслед за взрывом осаждающий открыл самый сильный огонь против 4-го бастиона, который, в свою очередь, сосредоточил картечный огонь по тем ямам или воронкам, которые образовались от взрыва. Залпы картечью следовали один за другим, бочонки с капральством — или с маленькими ручными гранатами — дружно летели друг за другом в неприятельские воронки и поражали засевших в них смельчаков. Сколько ни старались французы утвердиться в воронках, но все их работы были разбиваемы огнем нашей артиллерии. Неприятельские тела лежали во множестве возле воронок; никто не решался убирать их, несмотря на то, что между ними были раненые, которые требовали к себе полного участия и сострадания. Спасение погибавших и большее участие в облегчении их страданий выпало на долю врага. Не товарищи, а мы русские, видя кучу раненых, предложили 7 апреля французам перемирие с тем, чтобы они убрали своих раненых и убитых. Несчастные трое суток провели без пищи и без медицинского пособия.

В ночь с 5 на 6 апреля французы снова пытались утвердиться в воронках и устроить из них ход сообщения. По получении о том донесения, из секретов была предпринята вылазка под начальством майора Прикоты. В состав отряда назначено три роты и сто охотников Тобольского полка. Две роты этого полка бросились в штыки и оттеснили неприятеля. Тогда остальные люди занялись уничтожением работ неприятеля, и когда эта последняя цель была достигнута, тобольцы отступили, потеряв только трех убитых и трех раненых товарищей. Точно такая же вылазка и теми же самыми войсками была произведена и в следующую ночь, с 6 на 7 апреля.

С этого числа бомбардирование города прекратилось и перешло в обыкновенную канонаду. В течение десяти дней союзники выпустили из своих орудий около 160 000 снарядов; с нашей стороны израсходован 88 751 снаряд; ружейных патронов было расстреляно так много, что счесть их не представляется никакой возможности. Это огромное количество чугуна, брошенного с обеих сторон, вывело из строя убитыми и ранеными 6335 человек (4712 человек у нас и 1623 человека у неприятеля1).

Десятидневное бомбардирование не привело, однако же, союзников к той цели, которой они старались достигнуть, — оно не ослабило обороны. Приготовляясь к открытию бомбардирования, англичане писали в своих газетах, что союзники заготовили так много снарядов, что ими можно вымостить все пространство, занятое Севастополем, и что готовящееся бомбардирование сбреет город. В течение десятидневной стрельбы они действительно вымостили чугуном почти все улицы, но не сбрили не только город, но и самые передовые укрепления. Напротив того, они убедились, что после бомбардирования бастионы так же сильны, а гарнизон так же стоек и бесстрашен, как и до бомбардирования, что обещанный ими «Страшный суд в большом виде» не испугал русских людей и русских солдат, готовых во всякую минуту предстать перед судом Божиим.

«Нельзя не гордиться именем русского, — писал главнокомандующий в одном из своих донесений от 3 апреля, — видя бодрость и, можно сказать, веселость севастопольского гарнизона среди адского огня, продолжающегося беспрерывно уже более шести суток, среди самых утомительных работ, производимых людьми, почти без всякого отдыха, для исправления повреждений, для стаскивания подбитых орудий, замещения их другими и тому подобного».

По громадности употребленных союзниками средств и по продолжительности времени второе бомбардирование не имело себе равных в предшествующей жизни рода человеческого, но Севастополю суждено было впоследствии выдержать несколько бомбардирований еще сильнейших, как бы для большей славы того гарнизона, между чинами которого господствовала только одна мысль — держаться в городе до последнего человека. Никто не помышлял об его оставлении, даже женщин и семейства матросов приходилось силой отправлять из города. Севастополь все еще сохранял вид города. Правда, во время бомбардирования сильно пострадали слободки, Корабельная и Артиллерийская, как ближайшие к оборонительной линии укреплений. От домов их остались только одни развалины с торчавшими голыми трубами, с садиками и изломанными деревьями. Всеобщее разрушение проникло до половины Екатерининской улицы, и хотя остальная часть города, к северу, пострадала менее, но и здесь большая часть домов стояли без рам и стекол; во многих из них были разобраны полы, которые пошли на устройство платформ под орудия. Несмотря на то, на площадях еще производилась торговля, на улицах можно было встретить женщин и детей. Отсылаемые начальством на Северную, они возвращались обратно, скрывались под грудой развалин, гибли от неприятельских выстрелов, но никакие распоряжения не в силах были удалить женщин и детей из родного им города до самых последних дней осады.

В это время в Севастополь стали прибывать свежие войска и подходили один за другим транспорты с порохом и снарядами. Известие это, принятое с живейшей радостью всеми чинами гарнизона, давало нам средство усилить артиллерийский огонь и уничтожить в этом превосходство неприятеля. На бастионах ежедневно являлись начальники славного гарнизона: генерал-адъютант граф Остен-Сакен, адмирал Нахимов, генералы князь Васильчиков, Тотлебен, Хрулев, Семякин и другие.

Нельзя не упомянуть здесь об истинно русской доблести генерала Семякина. Полубольной и глухой от контузии, Константин Романович Семякин до конца осады Севастополя не только сам служил, как следует служить каждому русскому в подобное трудное время для отечества, но он привел в осажденный Севастополь двух своих сыновей, молодых юношей, и посадил их на 5-м бастионе. Зачисленные на службу юнкерами, они пережили всю осаду Севастополя, и оба заслужили георгиевские кресты наравне с другими удалыми защитниками славного города.

Сам Константин Романович почти постоянно находился на бастионах и батареях и под конец защиты командовал всеми войсками на Городской стороне. Он мало говорил с солдатами, но войска видели его храбрость и хладнокровную распорядительность, а в молчаливой стойкости генерала находили что-то привлекательное и беспредельно доверялись ему.

Точно такой же молчаливостью и совершенным спокойствием отличался и Павел Степанович Нахимов, всегда с восторгом встречаемый своими подчиненными. Одного слова Нахимова было достаточно для того, чтобы заставить их сделать самые сверхъестественные вещи. Все матросы радостно высыпали навстречу адмиралу при первом его появлении на бастионе, и, казалось, они оживлялись в его присутствии. С восторгом узнали они, что в первый день Пасхи Павел Степанович был произведен в полные адмиралы. Последний, по своей скромности забывая свое значение, приписал это производство не собственным достоинствам, а заслугам дорогих ему сослуживцев.

«Геройская защита Севастополя, — писал он в приказе по флоту, — в которой семья моряков принимает такое славное участие, была поводом к беспримерной милости Монарха ко мне, как старшему в ней.

Высочайшим приказом от 27 минувшего марта я произведен в адмиралы. Завидная участь иметь под своим начальством подчиненных, украшающих начальника своими доблестями, выпала на меня.

Я надеюсь, что гг. адмиралы, капитаны и офицеры дозволят мне здесь выразить искренность моей признательности сознанием, что, геройски отстаивая драгоценный для Государя и России Севастополь, они доставили мне милость незаслуженную.

Матросы! мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного нам Севастополя и флота! Я с юных лет был постоянно свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию; мы сдружились давно; я горжусь вами с детства. Отстоим Севастополь, и, если Богу и Императору будет угодно, вы доставите мне случай носить мой флаг на грот-брам-стеньге с той же честью, с какой я носил его, благодаря вам, и под другими клотиками; вы оправдаете доверие и заботы о нас Государя и генерал-адмирала и убедите врагов православия, что на бастионах Севастополя мы не забыли морского дела, а только укрепили одушевление и дисциплину, всегда украшавшие черноморских моряков».

Примечания

1. Значительность нашей потери против потери неприятеля происходила оттого, что в ожидании штурма нам приходилось держать много людей на батареях и на бастионах, тогда как неприятель в таком скоплении войск надобности не имел.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница


 
 
Яндекс.Метрика © 2024 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь