Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Ссылки Статьи
Интересные факты о Крыме:

Исследователи считают, что Одиссей во время своего путешествия столкнулся с великанами-людоедами, в Балаклавской бухте. Древние греки называли ее гаванью предзнаменований — «сюмболон лимпе».

Главная страница » Библиотека » Н.Ф. Дубровин. «349-дневная защита Севастополя»

Глава VI

Севастополь после трех месяцев осады. — Жизнь в городе и на бастионах. — Ночные вылазки и ложные тревоги

Прошло три месяца осады, но и теперь, точно так же, как в начале, над Севастополем висит гул непроглядных выстрелов и шлепанье снарядов. Обитатели города привыкли ко всему этому настолько, что не обращают на них никакого внимания, лишь только пробитые крыши, разбитые стекла и рамы, да разрушенные дома свидетельствуют, что это не мирный город, а город брани и тревог.

С пристани на Северной стороне видно уже, что там, за бухтой, в самом городе, совершается что-то особенное, не похожее на обыкновенную мирную жизнь. Здесь у пристани народ кишмя кишит; здесь люди, скот и повозки толкутся на набережной, преимущественно возле пароходов, на которые нагружают вещи, отсылаемые на Южную сторону. По бухте беспрерывно снуют суда разных видов: весельные большие и малые, парусные и паровые с бездной вещей самых разнообразных видов. На палубах судов видны солдаты, рогатый скот на порции войскам, возы сена, бочки, кули, лошади, орудия, крепостные станки, окровавленные мешки с резаным сырым мясом и возле них женщины и дети. Тут же причаливают один за другим баркасы с печальным грузом. На одном доверху наложены простые неокрашенные гробы с телами умерших смертью праведных; на другом лежат кучи тел без гробов, прикрытые рогожей. Севши в лодку, перевалившись через бухту и выходя на пристани южной части города, вы встречаете на первых ее ступенях кучи заржавевших уже ядер, бомб и картечи. Подвигаясь далее, видите большую площадь, на которой лежат пушки разных калибров на станках и без станков, огромные брусья и опять кучи ядер, бомб и картечи. За ними стоят лошади, повозки, спящие и двигающиеся солдаты, офицеры, женщины и дети. В стороне бабы продают булки и пироги, русские мужики с самоваром кричат: «Сбитень горячий!»

Направо улица, загороженная баррикадой, налево дом, у дверей которого стоят солдаты с окровавленными носилками. За баррикадой стоит несколько пушек и при них сидит матрос, покуривая трубочку. По всей площади разбросаны телеги с сеном, с кулями и бочками; кое-где между толпой пробирается офицер верхом, либо генерал на дрожках. Повсюду слышен шум и говор. Здесь рынок, здесь место отдыха утомленных продолжительной службой на бастионах, здесь смех и горе.

За баррикадой начинается самая оживленная часть города. С обеих сторон улиц, по дороге к оборонительной линии, виднеются еще уцелевшие вывески лавок и трактиров; на пути встречаются офицеры, купцы, женщины в шляпках и платочках. Каждый день, при закате солнца, здесь играет хор военной музыки и на бульваре собирается большая толпа гуляющих.

Суда Черноморского флота величественно покачиваются в родных им волнах, но грустно моряку видеть ряд мелких судов, исполняющих обязанность мостовых флашкоутов.

В этой части города еще сохранилась вся обстановка мирной жизни. Тут еще можно было видеть людей, заботящихся об удобствах жизни; дам, разряженных и спокойно прогуливающихся по бульвару; детей, бегающих, катающих ядра и бомбы и весело играющих в войну рядом с настоящей войной и в нескольких стах саженях от смерти со всеми ее ужасами...

Гул выстрелов, падающие и катящиеся по земле снаряды, приковывая к себе внимание детей, поражали их молодое воображение. В ту пору начинавший лепетать ребенок, вместо родных слов «папа», «мама» или «няня», явственно говорил: «ядро», «бомба» или «граната». Бегавшие по улицам дети проявляли еще более воинственное настроение в своих играх. Разделившись на две партии, они затевали потешную войну. Одна партия представляла русских, другая — союзных врагов. Сначала комки грязи и камни заменяли сражающимся бомбы, но потом шуточная возня скоро переходила в действительную драку, и часто обе окровавленные партии оставляли место сражений только при появлении квартального надзирателя или внушительной казачьей нагайки.

В это время Севастополь еще делился на две половины: мирную, с тихими ее привычками, и совершенно военную — грозно-боевую.

Баррикады в дальнем конце Морской и других улиц разделяли эти две половины, не похожие друг на друга. Пройдя одну из этих баррикад, встречались уже дома, по большей части оставленные жителями, частью занятые войсками, а частью стоящие пустыми. Здесь уже не было вывесок, двери закрыты досками, окна выбиты, у некоторых домов отбит угол стены, у других пробита крыша. Улица, вымощенная ядрами, испещрена ямами с водой, вырытыми в каменистом грунте бомбами. На улице видны были команды проходящих солдат; встречались и женщины, но реже и не в шляпках, конечно, а в старой шубейке и солдатских сапогах. Все это двигалось, спешило, но без суеты и без всякого опасения. Севастопольцы как будто не знали, что такое опасность, и не признавали ее. Они не видели страха и опасности в самых ужасных местах, там, где не проходило минуты, чтобы не взвизгнула пуля, не пролетело ядро, не разорвалась бомба.

Вся северная и западная сторона Малахова кургана были покрыты домиками матросов, наполненными их семействами. Женщины мыли белье офицерам, торговали не только в городе, но даже и на самом Малаховом кургане. Сидя около ворот укрепления, они продавали булки, пироги, квас, закуску и всякую всячину, которую солдаты тут же, у кого бывала лишняя копейка, запивали сбитнем. Дня не проходило, чтобы не было несчастного случая с кем-либо из подобных торговок, между тем остальные спокойно продолжали свои занятия, не обращая на это никакого внимания. Убьет такую бабу, два тут же закусывавших солдата подхватят убитую и понесут в часовню.

— Откуда, землячки, несете? — спросит одна из торгующих.

— С Малахова, — ответят они.

— Что же так?

— Да, вот грех-то ноне поутру случился: осколок в брюхо воткнись — ну, и померла. Баба ведь: много ли ей надо!

— Ишь оказия! — проговорит равнодушно торговка и станет сзывать покупателей, как будто ей не угрожает точно такая же опасность.

В Севастополе подобные сцены повторялись ежеминутно и к ним все привыкли.

На местах, можно сказать, засыпаемых штуцерными пулями неприятеля, люди ходили день и ночь без всякой торопливости, не удостаивая даже взглядом места, откуда сыпались выстрелы. Перед проходящим солдатом идет товарищ, глядь — и повалился; солдат равнодушно или пройдет мимо, или, подняв товарища, понесет куда следует, долго преследуемый докучливым свистом пуль.

Среди оставшихся жителей не было заметно ни отчаяния, ни беспокойства. Правда, с наступлением утра они не справлялись о здоровье соседа, а старались узнать, цел ли его дом, жив ли он сам.

— Дунька, а Дунька! Жива ли ты? — слышался женский голос, кричавший из окна и через узкую улицу выкликивавший соседку.

— Жива, — отвечает голос из избенки. — Только ночью, слышь, осколок крышу провалил.

— Хорошо, что не голову.

— Вестимо хорошо, — отвечает от же голос.

— Пойдешь за водой?

— Пойдем.

И поплетутся они вдоль улицы под градом всякого рода снарядов.

Там, в конце этой улицы, видны все более и более разрушенные дома, а впереди рисуется черное, грязное и изрытое пространство, нечто вроде укрепления. Приближаясь к нему, встречаются не дома, а груда развалин, куча камней, всякого мусора, глины и бревен. Здесь меньше народу, солдаты ходят ускоренным шагом, на дороге видны следы крови и непременно попадаются носилки с убитыми или ранеными.

Над вами, в воздухе, кружатся, слегка посвистывая, несколько бомб. Медленный и приятный на вид полет их, по-видимому, не сулит никакой опасности, но стоит только ей лопнуть — или разрешиться, как говорят солдаты, — и множество осколков с визгом и звоном разлетятся во все стороны, разнося с собой по всем направлениям смерть и увечья.

Морская улица выходила на Театральную площадь. В начале осады на этой площади происходила смена полков, назначенных на бастионы и возвращающихся на отдых. Неприятель, заметив скопление на площади войск, направлял туда свой огонь, поддерживая его даже и в то время, когда войск там не было. В короткое время площадь сделалась непроходимой, и полки стали строиться вдоль Морской улицы.

Было утро. Тобольский полк шел на смену Тарутинского, сидевшего на 4-м бастионе и соседних батареях. Подвинувшись к театру, тобольцыпи выстроились продольно по одной стороне Морской улицы. Роты Тарутинского полка частичками пробегали опасное пространство и строились насупротив тобольцев подругой ее стороне. Снаряды с шумом один за другим ложились на улицу и знакомили тобольцев с предстоящей им жизнью. На левом фланге была уже жертва нового их знакомства с Севастополем — рослый молодой солдат лежал на спине с разбитым животом... Спокойно и угрюмо стояли тобольцы. Облокотившись на ружья, они толковали между собой о посторонних предметах, не обращая внимания ни на падавшие снаряды, ни на лежавшего возле них павшего товарища...

Разорвавшаяся граната не замедлила проститься и с тарутинцами, вырвав на память выступления одного солдатика. Солдаты бросились было к убитому, но командир батальона, подполковник Горев, остановил их. Солдаты перекрестились.

— Царство ему небесное, — послышалось несколько голосов. — Вишь, какая смерть... сразу... и не пикнул... Бог скорей грехи отпустит, райская теперь душа будет...

Оставив на площади по одному товарищу, тарутинцы и тобольцы разошлись в разные стороны. Первые пошли на Северную, вторые — на бастион.

Под свистом ядер и пуль пришлось им спуститься в траншею, или ров, по которой ходят люди, идущие на бастион и возвращающиеся с него. В траншее этой еще чаще попадаются носилки, встречаются матросы с окровавленными лицами, бредущие на перевязочный пункт, и солдаты с лопатами и другими рабочими инструментами. По бокам траншеи видны проводники мин, землянки, в грязи которых, согнувшись, могут поместиться только два человека. В таких убогих помещениях живут пластуны-черноморцы. Высунув из дверей ноги, они переобуваются, едят, курят трубочки и подсмеиваются друг над другом. Поодаль от них разместились носильщики, поприуставшие под своей невеселой ношей. Один из них предложил привалить:

— Отдохнем брат: успеем еще — в другой раз не умрет.

Проходивший мимо солдат отпускает насчет носильщиков острое словцо и отправляется своей дорогой.

Не обращая внимания на проходящего, носильщики садятся: один накладывает трубку, другой рубит огня; вдоль по гребню траншеи прыгает ядро и обдает всех грязью, но не смущают никого из присутствующих ни свист пуль, ни разрыв бомб. Хладнокровно и равнодушно смотрят они на валяющийся и вновь падающий чугун во всевозможных видах. Поотдохнув немного, носильщики отправляются своим путем, а пластуны приготовляются в секреты впереди оборонительной линии.

Пройдя траншею, вы входите в изрытое грязное пространство, окруженное со всех сторон насыпью, — это-то и есть то, что называется бастионом. Небольшая площадка бастиона задавлена постройками и переполнена народом. Она перерезана в разных местах насыпями (траверсами), землянками, пороховыми погребами, на которых стоят большие чугунные орудия, а возле них лежат ядра, сложенные правильными кучами.

Вся площадка бастиона кажется покрытой буграми; там и тут чернеются отверстия — это входы в блиндажи. Повсюду валяются орудия, черепки, неразорванные гранаты, куски дерева, изломанные колеса — все это нагромождено или затоплено в жидкой и вязкой грязи. Грязь на земле и духота в воздухе висят над бастионом. Он постоянно окружен и покрыт или облаком порохового дыма, или тучей пыли, поднимающейся одинаково и днем и ночью: днем от падающих и прыгающих снарядов, а ночью от исправления батарей и насыпки укреплений.

Крошечная землянка служит жилищем начальника бастиона. Это небольшое углубление в насыпи, огражденное от выстрелов с трех сторон и сверху. Четвертая сторона составлена из заржавленных жестянок и кусков плитняка, наскоро накиданных. Небольшая дверца, с отверстием в ней, прилажена кое-как, на скорую руку. Устроенная из нескольких досок постель и небольшой столик возле занимают все пространство конуры бастионного начальника или одного из офицеров. У дверей ее пыхтит самовар, которому вместо трубы служит корпус французской ракеты. Войдя в такую конуру, по необходимости приходилось садиться на постель, потому что другого места, где бы можно было приткнуться, не было. В конуре грязно и душно; миллионы самых несносных насекомых атакуют каждого вошедшего в землянку, но, несмотря на все это, она составляет единственное место для отдыха. Землянки для солдат устраивались более вместительные, на несколько человек. Человек пять могли сидеть на общих нарах; там они отдыхали и обшивались. В углу висел образ; на стенах картинки. Такой же точно образ на столбике под навесом находился и в одном из углов каждого бастиона или батареи.

В некоторых бастионах можно было встретить два и три образа с кисейным или даже шелковым покрывалом. Множество свечей, а иногда и лампада теплилась у образов, в особенности вечером. Все, проходя мимо того места, где стоял образ, снимали шапки и набожно крестились, творя молитву. В блиндажах многих бастионов были устроены походные церкви.

Стоит только взойти на площадку, и однообразная бастионная жизнь вся перед вами. На батарее, возле образа, сидят кучки матросов и пехотных солдат; одни играют в карты, другие слушают рассказчика. Посередине укрепления виден пехотный солдат, проходящий через батарею и с трудом вытаскивающий ноги из липкой грязи. Поместившись в амбразуре и поставив перед собой котелок, солдаты едят кашу. Приютившись на платформе у орудия, сидит матрос с женой, принесшей ему домашний обед. Она ждет, пока муж поест, чтобы взять посуду и отправиться домой под градом пуль; возле них, на другом орудии, сидит флотский офицер и свертывает папироску, изредка поглядывая в амбразуру, сквозь которую виден белый каменистый вал неприятельских траншей, лентой протянувшихся перед нашими укреплениями. Во многих местах, как, например, перед 4-м бастионом, неприятельские траншеи расположены были не далее 40 саженей.

4-й бастион в это время считался самым опасным местом в Севастополе. Когда кто-то говорил: «Я иду на 4-й бастион» — он говорил это с особым ударением; когда хотели подшутить над кем-нибудь, то говорили: «Тебя бы отправить на 4-й бастион»; если встречались носилки и спрашивали, откуда, говорили: «С 4-го бастиона». Все, не бывавшие или случайно бывшие на бастионе, были уверены, что 4-й бастион — верная могила каждого, кто появится на нем. А между тем защитники бастиона, люди, сроднившиеся с ним, никогда не хвалились, что живут день и ночь на бастионе. На вопрос, что на 4-м бастионе, они отвечали, грязно или сухо там, тепло или холодно в их незатейливых землянках.

На бастионах, несмотря на близость неприятеля, все казалось спокойно, точно как в мирном городе. Люди не бегали, не суетились, каждый занят был своим делом. Полет снаряда не производил в них замешательства. Проводя день и ночь под открытым небом, защитники не знали прикрытия, не знали безопасного места, где бы можно было скрыться. Для них единственной защитой от неприятельских снарядов был сигнальщик.

Живши долго на батареях и прислушавшись к выстрелам, солдаты до того поднаторели в звуках, что, сидя в закрытом месте или зажмуривши глаза, могли верно определить, с каких батарей стреляют, какие летят снаряды и где они лягут.

— Вот пролетела молоденькая1, а вот и лебедушка2 к нам жалует, — говорили солдаты, отличая различные пули по звуку, который они издают при полете.

Более храбрый и опытный в уменье распознавать снаряды исполнял должность сигнальщика.

Сигнальщик зорко следит за неприятельскими орудиями, и преимущественно за теми, которые действуют по его батарее.

— Пушка! — кричит он, и вслед за тем слышен свист ядра и видны брызги, обозначающие место его падения.

— Мортира! — провозглашает он снова, и присутствующие на бастионе слышат равномерное посвистывание бомбы, вертящейся в воздухе. Сигнальщик еще раз успеет оповестить о ней; люди это знают и продолжают работу.

Днем по звуку, ночью по полету и огоньку дымящейся трубки сигнальщик определяет направление снаряда, и если, по его расчету, он упадет на батарею, он кричит «Бомба!», и тогда люди ложатся на землю, спасаясь от осколков.

Бомба упала на батарее; она вертится, шипит и дымится; приникнув к земле, лежат солдаты, ожидая разрыва. Быстрая вспышка огня, небольшой клуб дыма, выстрел и звон осколков подымают тех, кто остался цел, и вызывают стоны раненых.

— Носилки, — крикнет несколько голосов, быстро, но без замешательства кидаясь к упавшему товарищу.

— Простите, братцы! умираю! — говорит слабым голосом раненый.

Его бережно кладут на носилки; он хочет сказать еще что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз «простите, братцы»! Товарищ-матрос надевает раненому упавшую с головы фуражку и, не сказав ни слова, равнодушно возвращается на свое место.

— Это каждый день этак человек двадцать или тридцать, — скажет вам поселившийся на бастион со дня осады морской офицер, хладнокровно свертывая папиросу из желтой бумаги.

Смеркается. Полный месяц давно плавает дозором по небу, освещая враждебно размежеванное пространство окрестностей Севастополя. Море, окутанное мраком ночи, плещется о скалистый берег. Далеко на воде виднеется линия огоньков на неприятельском флоте. Глухо отдаются выстрелы во влажном и сыром воздухе. В темной вышине над бастионами, как светящиеся во мраке звезды, пролетают бомбы, то перекрещивая свои полеты, то одна другую нагоняя. Оставляя за собой огненный след, они вдруг вознесутся стрелой, потом плавно подымутся до крайней высоты своего полета и там будто остановятся на несколько мгновений, словно выбирая себе место падения. Вслед за тем, шатаясь со стороны в сторону, они опускаются все быстрее и быстрее и, наконец, стремглав, как падучая звезда, падают на землю.

— Лахматка (бомба), — слышится в темноте голос сигнальщика.

Привычные к таким сценам, люди бросаются на землю.

— Не наша! — крикнет сигнальщик. — Армейская! — и прилегшие было к земле матросы приподнимаются, зная, что бомба полетела за батарею в прикрытие или в город.

— Э, да неприятели никак раскутились, — заметит командир батареи или бастиона и, выйдя из блиндажа, прикажет послать прислугу к бомбической пушке.

— Есть! — по морской привычке отзовется комендор, и несколько человек матросов мигом подбегут к орудию.

— Чем заряжено: бомбой или картечью?

— Бомбой, на стропке (т.е. с веревочкой, чтобы в случае надобности можно было вытащить бомбу из канала орудия).

— Ну, валяй.

Чугунная махина, с лишком в 300 пудов, разом отпрыгнет назад; клубы горячего порохового дыма охватят прислугу, грянет выстрел, и тяжелая бомба, шипя и гудя по воздуху, понесется к неприятелю. Вслед за тем не одно, а несколько ответных ядер пролетят над головами стоящих на бастионе.

Сигнальщик то и дело кричит: бомба, пушка, берегись, граната!

— Не части, Михеич! — крикнут ему товарищи.

— С ноги собьешься! — подхватят со смехом другие.

На звуки выстрелов, своих и неприятельских, отзовутся соседние бастионы, и пошла потеха! 3-й бастион угостит неприятельские траншеи темной, т.е. картечью, а 4-й пошлет капральство или штук 30 гранат, вложенных за раз в мортиру. Букетом светлых звезд рассыпятся гранаты над неприятельской траншеей, и с перекатным треском они разорвутся у него в гостях.

— Пали через каждые четверть часа, пока я не прикажу перестать, — скажет командир батареи или бастиона, уходя в свою землянку.

С наступлением темноты на бастионы вводят прикрытие и рабочих. Пехотные роты размещаются у насыпи, кто где найдет себе место; матросы сидят у своих орудий. Никто почти не спит; люди курят и разговаривают вполголоса. Пехотные офицеры обходят от времени до времени свои ряды.

— Смена! Пошел на саперные работы! — слышится голос в темноте.

Очередные люди собираются в стороне. Является саперный офицер и, собрав несколько десятков, отправляет на работу при своем унтер-офицере. На бастионе, во рву и в амбразурах слышны работающие. Неприятель открывает учащенную стрельбу. Слышны требования носилок, но работающие так привыкли к этому крику, что не обращают на него внимания, как будто дело это до них не касается.

Возле рабочих по-прежнему сидит сигнальщик и следит за неприятельскими выстрелами.

— Бережись! — кричит он, и бомба упала возле самого сигнальщика и посреди работающих.

Все бросаются в разные стороны, но сигнальщик не трогается с места. По счастью, трубка погасла и бомбу не разорвало.

— Не ховайсь! Померла! — протянет он, и работа закипит с новой силой.

Изо дня в день тянулась такая однообразная жизнь на севастопольских бастионах. Она разнообразилась только изредка фальшивыми тревогами да почти ежедневными ночными вылазками.

Осеннее время и ненастье были чрезвычайно губительны для неприятельских войск. Трудно переносили они жизнь в траншеях, залитых водой и переполненных грязью. В такие дни союзники держали в своих подступах войска менее обыкновенного, и чтобы показать нам, что всегда готовы к бою и что нечаянное нападение на них невозможно, они нередко прибегали к различного рода хитростям. Вдруг, среди всеобщей тишины, французы или англичане откроют самый сильный огонь из своих траншей и в темноте ночи, не вылезая из своих нор, забьют наступление, кричат «Ура!» с таким одушевлением, что так и кажется, что вот целые тучи их бросаются на штурм какого-либо пункта нашей оборонительной линии. Батальный огонь из траншей заставит отступить наши секреты. Расположенная за секретами стрелковая цепь, за темнотой не видя ничего, кроме выстрелов, и слыша наступление, начнет стрельбу по воображаемому противнику; ближайшие батареи для поддержки цепи также откроют огонь, их примеру последуют соседние — и загорится пальба по всей оборонительной линии, пока не успеют осветить местность светящими ядрами и не узнают, что это только фальшивая тревога.

Такие тревоги повторялись весьма часто, и хотя они изнуряли гарнизон, но к ним были всегда внимательны и относились весьма серьезно, зная, что во время военных действий весьма часто случается, что ложная тревога обращается в действительную, а фальшивая атака или штурм без достаточной осторожности обороняющего может кончиться падением укрепления.

Чтобы отучить неприятеля от подобных выходок, защитники предпринимали почти ежедневно ночные вылазки, в которых проявлялись русская удаль и молодечество.

Вылазки — превосходное средство к утомлению противника и к задержанию его движения вперед. Заставляя неприятеля в течение целой ночи быть готовым к отражению атаки по всей линии, защитники вынуждали его содержать в траншеях большое число войск, которые, находясь под выстрелами наших батарей, несли значительную потерю. Независимо от этого кучки храбрых, врываясь в неприятельские подступы, производили в них возможную порчу: срывали насыпи, разбрасывали туры, фашины, мешки и пр.

Частые вылазки составляли особенность защиты Севастополя. В руках славного гарнизона это было могущественное средство наносить вред неприятелю и даже на время останавливать его работы.

Бывало, в темную ночь собиралось несколько десятков охотников из различных пехотных полков, отправлявшихся на стук неприятельских кирок и лопат. Местность хорошо известна морякам: неприятельские батареи построены на земле и из земли, им принадлежащей. Имея при себе проводником одного из матросов, смельчаки тихо подползают к траншеям... Вдруг вдали раздастся громкое протяжное «Ура!» Французы бросают кирки и лопаты, хватаются за оружие, а мы уже в траншее. Что происходит там, описать трудно: там душно и тесно, там звук оружия и скрещивание штыков, там русское «Ура!», там стоны и проклятия, с которыми часто сливается молитва умирающего.

Натешившись вдоволь, наши молодцы возвращаются на батареи. Французы густой цепью двинутся их преследовать... Секреты дают знать, что двигается неприятель; на бастионе раздается крик «К орудиям!», и тучи картечи запрыгают по темному полю. С первыми выстрелами орудий в прикрытии батарей и бастионов раздастся гром барабанов — и закипит деятельность оборонительной линии. Все небо изборождено огненными следами от бомб и гранат; глухой гул от бегающих по своим местам войск, скок лошади промчавшегося ординарца, треск лопающихся снарядов — все это сливается в один общий и продолжительный стон, висящий над Севастополем.

Чудно величественную картину представляют в эти минуты бастионы севастопольские с их гарнизоном, по временам освещаемым пламенем выстрела. Везде видны толпы солдат, то стоящих опершись на ружья, то лежа с шанцевым инструментом, ожидающих, что делать. Там у бруствера прислуга хлопочет у своих орудий и посылает выстрел за выстрелом, здесь видна уходящая в ворота команда, идущая на подкрепление караулам, охраняющим передовые ложементы...

Там, впереди, в ложементах и ямах залегли пластуны, дерзко подкравшиеся и присматривающие за неприятелем. Сотни пуль свистят подле их на разные лады; десятки бомб ложатся в одну и ту же траншею, в один и тот же ложемент. Вот одна из них с шумом грохнулась на окраине траншеи. Все пригнулись и прижались к стенке... Через секунду бомба лопнула, бросив несколько осколков в траншею... За разрывом ее ни стона, ни крика не было слышно, но кто-то крякнул и заскрежетал зубами... Взглянул сосед на старика-пластуна и видит — ноги перебиты, спина вся вскрыта.

— Э, диду! родненький! что мы будем делать? — вскричал земляк.

— Что? ничего!.. Что вы кричите, бесовы дети! — хладнокровно отвечал старик, посматривая то на пластунов товарищей, то на свои перебитые члены.

— Давай бинтов: старик изойдет кровью! — кричали оторопевшие солдаты.

— Крови нет, — говорил упрямый старик.

— Да ты, старичок, умрешь! — заметил какой-то офицер.

— Ну, что умру. Я и без вас вижу, что умру.

Раненый видимо ослабевал... С полчаса дожидались носилок, беспрестанно бывших в расходе. Старик их не дождался. Чувствуя приближение смерти, он перекрестился, захрипел и отдал Богу душу.

В севастопольском гарнизоне одним богатырем стало меньше...

Примечания

1. Молоденькими назывались английские пули с чашечками.

2. Лебедушка — пуля глухая без чашечки.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница


 
 
Яндекс.Метрика © 2024 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь