Абдул-Гамид объявляет войну

Сегюр ошибся. Потемкин не только не остыл к судьбам своего южного наместничества, но сквозь торжества и великолепия особенно ясно увидел всё то, чего недоставало этому краю. Степная целина требовала пахарей и селян. Города нуждались в купеческом сословии, товарах, новых зданиях.

На белоснежной, тугой бумаге с золотым обрезом, которую употреблял светлейший, чтобы написать: «прости, мои губки сладкие», или «ничто мне так мило, как ты» — записывались все эти неотложные дела и предприятия, делались распоряжения срочные.

Среди них предписания о торговле, кораблестроении, Херсоне. Думая больше о мире, чем о войне, Потемкин был озабочен расширением Днепровского устья, чтобы значительные суда могли подходить к Херсону. Он составил проект: «О канале и гавани днепровской, при устройстве которых и все суда большие купеческие прямо в Херсон с грузом проходить будут, также и военные без камелей¹ уже проведутся». Проект этот ждал одобрения императрицы и обсуждался адмиралами в коллегии.

Самым важным, самым значительным делом на юге светлейший продолжал считать Севастополь. Иностранные дипломаты видели в постройке порта и в самом названии одну из величайших прихотей Потемкина — предмет его тщеславия. Порт был великолепен, но бездорожен, а проложение необходимых дорог полагали они невозможным. Средства русской техники для этого, по их мнению, были слишком слабы. Поэтому они говорили, что Севастополь не имеет будущего.

Потемкин был уверен в своем начинании. По его мнению, в Тавриде «главная и одна только крепость должна быть Севастополь, при гавани того же имени». Старые ханские крепости Ор-Капу, Гезлев, Кафа показали свою ничтожность во время осады 1776 года, — это были крепости, устрашавшие конницу, но не артиллерию.

Что касается Черноморского военного флота, то Потемкин гордился им чрезвычайно. Еще бы: ко времени прибытия Екатерины в Крым Черноморская эскадра состояла уже из тридцати военных судов и шестнадцати транспортных. Да еще в Херсоне на стапелях ожидали спуска два корабля и один фрегат. Еще около двадцати разных военных галер составляли Днепровскую флотилию для лимана. И всё это за три-четыре года.

Много хлопот было с командами, доходившими до семи тысяч человек. Нужны были отборные опытные офицеры, матросы на подбор. Потемкин писал Екатерине: «Прикажите отрядить хороших, а то что барыша, когда в новое место пошлют дряни...» — и, зная чем взять честолюбицу, добавлял: «Я, матушка, прошу воззреть на здешнее место, как на такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею с твоими предшественниками».

С постройкой судов проявил Потемкин величайшее нетерпение и не хотел считаться с донесениями корабельного мастера Семена Афанасьева, который жаловался на сырой лес, негодный для обшивки, на плохую краску и главное на чрезмерную спешку. Любой ценой Потемкин требовал быстрого спуска наибольшего числа кораблей и лодок. Впрочем, многих подробностей этого дела он не знал, доверяясь контр-адмиралу Мордвинову, начальнику вновь заводимого на Черном море флота. Мордвинов был противником Севастополя, считая, что не следовало строить этот город и что было бы благоразумнее довольствоваться небольшим укреплением.

То, как распоряжался Мордвинов в Херсоне по кораблестроению и флоту, пока не предвещало ничего знаменитого. Он досаждал Потемкину просьбами и не выполнял его распоряжений, ссылаясь на различные трудности и недостатки. Он не умел и не хотел управляться теми малыми средствами, которые требуют изобретательности. В большинстве случаев Мордвинов был противником всего, что затевал Потемкин.

Николай Семенович Мордвинов, будущий сановник и политический деятель (александровского времени), в то время только начинал свою карьеру в качестве моряка. Морскому делу он обучался в Англии. В 1785 году, когда Мордвинову был еще тридцать один год, Потемкин взял его на Черноморский флот в звании капитана 1-го ранга и уже через три года поручил ему начальствование над всем Черноморским флотом. Был ли Мордвинов плохим моряком или плохим администратором, сказать трудно. Он не уживался с Потемкиным. По рождению, связям, образованию и либеральным взглядам (требования общественной гласности, неуклонной законности и т. д.) Мордвинов принадлежал к противникам деспотических приемов выскочки-фаворита. Мордвинов порицал Потемкина, не хотел признавать его дарований, не одобрял его распоряжений. Не одобрял Мордвинов и новшеств, которые хотел вводить Потемкин, например, его новых распоряжений насчет обучения моряков. По мнению Мордвинова, надо было пользоваться для этого учителями наемными, офицерами иностранных флотов. Потемкин счел возможным и тут завести новые порядки; он поручил обучение моряков капитану «Святого Павла». Особым приказом предписал он Ушакову «приучать служителей к скорым беганьям по снастям и прикреплении и отдаче парусов, также для моциону через салинг; отдачу и прибавку парусов делать с отменной скоростью, поднимать и опущать их, осаживать шкоты и галсы² за один раз и сие повторять многократно до тех пор, пока люди совершенно приучены будут». Предписание Потемкина усилило недоброжелательство к Ушакову со стороны Мордвинова и командующего Севастопольской эскадрой вице-адмирала Войновича. При этом Войнович и Мордвинов были «на ножах» и постоянно жаловались друг на друга. С адмиралами было трудно, но заменить их пока было некем.

В таких заботах и делах застала Потемкина война.

Еще в июле 1787 года турецкая эскадра вышла из Биюк-дере,³ Стамбульского порта, и направилась в сторону Крымского полуострова. Султан Абдул-Гамид обратился к правоверным, убеждая их пожертвовать всем, чтобы вернуть Крым и уничтожить русский флот. Быть может тот, кого именовали «убежищем мира», и не решился бы выступить против России, но «друзья» Турции уверили его в победе. Послы Шуазель-Гуфье, Диц и Гексли советовали не откладывать военных действий и обещали поддержку со стороны Франции, Пруссии и Англии. Французские, английские и прусские инженеры принялись строить укрепления и оснащать турецкий флот европейской техникой. Главнокомандующим был назначен старый, опытный моряк — капудан-паша Эски-Гассан, титулуемый Эль-Гази. Он принадлежал к турецкой знати и мог в любое время переступать «Порог Счастья», т. е. другими словами, он был любимцем султана. На него возлагали большие надежды, и действительно он привел черноморскую эскадру в хорошее состояние. С помощью тулонских верфей он имел флот из двадцати линейных кораблей и множества фелук, бригов и других мелких судов. Корабли его были легки на ходу, покрыты медной обшивкой и прекрасно вооружены. Никто в Стамбуле не сомневался в исходе войны.

Император Иосиф был неправ, когда утверждал, что Екатерина «спит и видит переведаться» с турками. Считая войну неизбежной и готовясь к ней, Екатерина ее не желала. Во всяком случае она не думала ее начинать и была бы рада оттяжке. Она писала Потемкину, что «весьма нужно протянуть два года, а то война прервет построение флота». Но поведение Турции не обещало ничего доброго, и были сделаны распоряжения по войскам и адмиралтейству. Контр-адмирал Мордвинов должен был держать флот наготове, вице-адмиралу Войновичу было приказано крепить Севастополь.

Однако и в середине августа, когда корабли Эски-Гассана показались у Гаджи-бея,⁴ Россия всё еще не хотела верить началу войны, и Потемкин повелел оказывать туркам «дружелюбие и благоприятство». Это продолжалось до тех пор, пока русского посла Булгакова не заточили в Семибашенный замок, а турецкая эскадра не появилась у берегов Кинбурнской косы. 21 августа без объявления войны турки атаковали фрегат «Скорый» и бот «Битюг». Капитан-лейтенант Обольянинов вступил в бой, невзирая на ничтожные, по сравнению с вражескими, силы. Отчаянная смелость русского капитана озадачила турок, но всё-таки превосходство их в море было несомненным.

Блистательная Порта начинала войну при общем одобрении Европы. Австрия считалась союзницей России, но и она явно выжидала. Екатерина писала Потемкину с горечью: «Французские каверзы по двадцатипятилетним опытам мне довольно известны. Но ныне спознали мы и английские, ибо не мы одни, но вся Европа уверена, что посол английский и посланник прусский Порту склонили на объявление войны».

Потемкин, несмотря на великое свое честолюбие, принял главнокомандование неохотно. Вопреки сложившемуся мнению, светлейший вовсе не рвался в бой и предпочитал заниматься своими устроениями. Со времен Кагула он перестал быть солдатом в том смысле, в каком были солдатами Суворов, Каменский, старый Румянцев. Удачи и неограниченная власть избаловали его. Он превращал лагерную жизнь в роскошные пикники. Гром оркестров теперь был для него привычнее грома орудий.

Но Екатерина верила в Потемкина не только потому, что привыкла опираться на него во всех делах, зная его ум и проницательность, но еще и потому, что всё дело южной обороны государства было давно в его руках и представляло сложную махину, в которую входило всё: и землеустройство, и переселенцы, и новые города, и форты, и доки, и крепостные гарнизоны, и, наконец, Черноморский флот, созданный его попечением. Теперь к этому прибавилось еще и командование армией, и было ясно, что нельзя отделять распоряжение армией от других распоряжений Потемкина, потому что всё это вместе составляло южную «государственную оборону».

Примечания

1. Камели — плоскодонные суда, состоящие из двух частей. Они служили для провода судов по мелководью.

2. Салинг — брусья, крестообразно расположенные на верхушке мачты. Шкоты и галсы — снасти.

3. Константинопольский порт в 15 верстах от города.

4. Нынешняя Одесса.