Предпосылки антитатарской политики

Остановимся на минуту на этом мнении — хотя бы из-за его распространенности в определенных российских кругах. Стоит раскрыть газеты той эпохи, и почти в каждой мы найдем схожие сентенции. Доходило и до безапелляционного: «Татары — народ ленивый», причем так высказывались авторы весьма многотиражных и популярных изданий (Библ. для чтения, 1856, янв., т. 135, 43). Некоторые авторы, сознательно или нет, отталкивались при этом от некоторых национально-психологических особенностей татарского народа. Так, общеизвестным было, что татары не шли «в ногу с веком», диктовавшим необходимость извлечения повышенной, капиталистической прибыли. Неважно, за чей счет — эксплуатации наемного труда или труда своей семьи, собственного труда до изнеможения ради достижения самых разнообразных целей, в том числе связанных с престижем. Журналисты с удивлением повествовали о татарском обычае запахивать лишь такую часть надела, которая была совершенно необходима для пропитания, оставляя целину, заросшую кустарником или травами, чтобы было «на чем кофе варить» (KB, 1896, № 75).

Большой знаток Крыма и крымчан прошлого века Е.Л. Марков писал по этому поводу, что труд татар «не имеет того лихорадочного, энергически-напряженного характера, с которым он неразлучен в цивилизованной Европе. Но и зато корысть его не имеет того цивилизованного ожесточения, которое всю жизнь европейского человека обращает в погоню за приобретением, в безжалостную и бесконечную войну с своим же братом — человеком за кусок золота» (1902, 313).

И еще одна черта, отличавшая татар от северных соседей, — более развитое даже в беднейших слоях чувство собственного достоинства. Газеты писали в пору жесточайшего обнищания крымчан в 1870—1890-х гг.: «Видел ли кто-нибудь татарина, просящего милостыню? Он входит в чужой двор только затем, чтобы попросить работы.

И уж конечно никто не скажет, что татарин снес свои заработки в кабак» (KB, 1896, № 75). О том, какими могли быть «заработки» в пору всеобщего обезземеливания, можно только догадаться. И тем не менее «самые бедные женщины и самые маленькие дети одеты довольно пристойно: нет этой повальной сермяги, поскони, войлока и льна, этих отцовских зипунов на грудных детях, мужицких тулупов на бабах. У каждого ребенка своя, нарочно для него сшитая курточка со шнурками, с узорами, синяя или полосатая, непременно цветная, у каждого свои сафьяновые или кожаные мешвы, своя красивая шапочка, пригнанная в мерку» (Марков Е.Л., 1902, 313). Автор делает из этого абсолютно верный вывод об истоках заботливости отца и матери, «признающих своим нравственным инстинктом и за ребенком такое же человеческое право и такое же человеческое достоинство, как и за самим собой». И далее: «В хате его всегда необыкновенный порядок, чистота и приличие — сейчас видно, что человек уважает себя». Это же качество, вызванное уважением, бросалось в глаза и в отношениях между различными социальными прослойками: «Чабан входит в гостиную своего хозяина в своих буйволовых сандалиях, с достоинством закуривает, опустившись на ковер, свою трубку и протягивает руку к стоящему угощению, не сомневаясь нимало, что имеет на него равное со всеми право» (с. 312). Впрочем, эта особенность татарского характера была замечена еще Богушем-Сестренцевичем, писавшим о том, что татарам присуще чувство чести такого уровня, «которое находится в Европе у народов, наилучше образованных».

Очевидно, именно оттого, что соседей татар в XIX в. вряд ли можно было отнести к «наилучше образованным» из всех европейских народов, подобные отличия (в том числе «невписываемость» татар в капиталистическое общество эпохи) этих соседей не могли не раздражать. Впрочем, «раздражение» — весьма мягко сказано. По наблюдению такого тонкого психолога, каким был А. Платонов, если люди «в свое время безошибочно угадывали особенных самодельных людей, то уничтожали их с тем болезненным неистовством, с каким нормальные дети бьют уродов и животных: с испугом и сладострастным наслаждением». И это не преувеличение — взглянем еще раз на газеты 1880—1890 гг. Оказывается, не удовлетворяясь экономическим ограждением татар, «русские всячески издевались над ними» (Крымский вестник, 1898, № 75). Была разработана целая «теория» о невозможности сожительства в Крыму аборигенного и пришлого населения именно из-за «национальных особенностей и крайнего фанатизма» татар (НТ, 1887, № 3846), в результате кому-то надлежало исчезнуть — естественно, не русским; и землю стали давать с середины 1880-х гг. «только русскому крестьянству», оказывая ему, «понятно, предпочтение, вытекавшее из экономических и государственных интересов» (НТ, 1887, № 3839). И еще более определенное признание: «Правительство рядом последовавших в последнее время распоряжений высказалось против татар и обсудило систему покойного кн. Воронцова, который, как известно, особенно покровительствовал татарам, награждая их незаслуженными льготами и преимуществами» (НТ, 1887, № 3846) — каковы были эти «льготы», мы видим; что же их сменило?

Обезземеливание татар шло весь послевоенный период, но лишь в 1884 г. его, так сказать, спонтанный характер сменяется целенаправленным. На место отдельных случаев экономической сегрегации приходит система. Именно в этом году министр государственных имуществ Островский по согласованию с Министерством внутренних дел вообще запретил отвод казенных земель в надел крымским татарам, мотивируя свое распоряжение «недостаточностью казенных земель и необходимостью их для поселения русских безземельных крестьян». Беспрецедентный этот акт отнюдь не держался в секрете, о нем писали газеты, пытавшиеся, впрочем, «объяснить» его с вполне шовинистической, великорусской точки зрения: «Крайне примитивная система развития, общий склад жизни и ума татар, неспособных к культуре (?), — все это говорит не в пользу татар как нации (!), и еще больше можно сказать о них отрицательного со стороны приспособленности их к совместным условиям земледелия» (НТ, 1887, № 3846). И далее оказывается, что предпочтение русских «в отношении татар, отрицательные национальные качества которых так хорошо известны правительству» «имело в виду соблюдение государственных интересов со стороны политической» (НТ, 1887, № 3848) — значительное признание, не что иное, как очередная гальванизация старых утверждений о политической неблагонадежности народа в целом¹.

В дальнейшем мы не раз встретимся с ними; прямые обвинения татар в готовности изменить или в прямом предательстве будут слышны и до и после Великой Октябрьской революции. Но поразительно одно пророчество скрывшего свое имя одесского газетчика, очевидно предвидящего грядущие преследования татар, их обреченность геноциду и в будущем, каким бы оно ни было. Говоря о фактическом неравноправии, национальном угнетении народа, он вопрошает, изменились ли условия его жизни за три года, прошедшие после упомянутого распоряжения Островского? И сам же отвечает: «Конечно, нет, как не изменят их последующие три десятилетия и, может, даже века» (НТ, 1887, № 3848). Поразительные слова!

Примечания

1. Справедливости ради отметим, что в Крыму большинство газетчиков, лучше знавших татар и не столь подверженных известным теориям, получившим распространение во всю последовавшую эпоху до 1917 г., иронизировали: «Турецкие эмиссары в зеленых чалмах, подбивающие население к эмиграции и даже прививающие ему дух сепаратизма (?!), существуют... только в пылком воображении разных непризнанных газетных Катонов» (КВ, 1893, № 52).