6. Духовный мир эпохи

Такова история первых Гиреев. Автор отдает себе отчет в том, что у читателей вполне может сложиться мнение обо всех без исключения ханах — слабых и сильных, проницательных и не умевших видеть дальше завтрашнего дня, энергичных политиках и любителях безмятежного кейфа — как о людях, чьи мысли и деяния были устремлены к одной, главной цели: сохранению своей власти. То есть к решению задачи, перед которой меркли и любовь к родине, и к своему народу, и чисто человеческие достоинства и чувства. Конечно же, дело обстояло далеко не так.

Крымские и турецкие хронисты, русские послы и западноевропейские путешественники оставили нам немало сведений о Гиреях, об их походах, войнах и кровавых пиршествах в Крыму и далеко за его пределами, об их участии в дворцовых интригах Стамбула и в политике соседних стран, о борьбе с непокорными беями и соперниками из собственного дома. Но в этом многоязычном наследии мы почти не находим чисто личностных характеристик хозяев Салачикского, а затем бахчисарайского дворцов. Мы не обнаруживаем документальных описаний черт, которые отличали бы их друг от друга в сугубо человеческом плане с той же чёткостью, как на ниве войн, походов и бесконечных переворотов.

Такого рода информацию современному историку приходится собирать буквально по крупицам из самых различных по происхождению источников, а ещё чаще — пользоваться слабыми намёками, в них содержащимися. Или же строить свои выводы на духе, а не на букве немногочисленных дошедших до наших дней сочинений и писем, составленных лично ханами. Трудности подобного метода безусловны, как и неожиданность выводов, к которым исследователи приходят в результате его применения. Обнаруживается, что среди ханов и их ближайших родственников встречаются личности, совершенно не согласующиеся с общераспространенным мнением о них, и в особенности, об их культуре.

Так, например, кроме Гази-Гирея Боры, прекрасными поэтами были и Бахадыр-Гирей (1636—1641), и Хаджи-Селим-Гирей (1671—1678, 1702—1704), и Сафа-Гирей (правил в 1692 г.), и некоторые другие члены ханского рода. К тому же большинство ханов высоко ценили весьма развитый в Крыму вид искусства — диалог. Даже в походах их всегда сопровождали признанные мастера-острословы, которых некоторые старинные историки не совсем точно именовали шутами (Хартахай, 1867. С. 160, 232).

Ханы и крымская интеллигенция буквально преклонялись перед Аристотелем и его мусульманскими последователями. А о высоком вкусе крымских татар Средневековья и начала Нового времени и ныне свидетельствуют немногие сохранившиеся образцы некогда роскошного каменного убранства городов, кладбищ и загородных дворцов. И это уже не говоря о сказочно прекрасных образцах садово-паркового искусства (подр. об этом см. в I очерке второго тома).

Безусловно, и ханам, и беям, и простым дворянам — по крайней мере, некоторым из них — были присущи рыцарские достоинства. А также врожденные представления о чести, столь высоко ценившиеся среди рыцарей Востока и Западной Европы. Так, сын Гази-Гирея Инайет-Гирей (1635—1636), став ханом, направил в Стамбул весьма примечательное послание советнику султана Яхье-эфенди, очевидно, своему единомышленнику. В нем он признается, что ханский титул не ослепил его настолько, чтобы он не мог оценить смещение его предшественников, Джанибека и Мехмеда, как несправедливое. Тем не менее, хорошо зная об интимных политических связях Кан-Темира с Портой, Инайет-Гирей гневно обличает этого чистокровного крымского татарина в измене своему народу, клеймит его низменное прислужничество султану и интриги против своих собратьев, крымских Гиреев (Смирнов, 1887. С. 517).

Тахталы-Джами, Бахчисарай. Рис. В. Малькова

Понятно, какой чисто человеческой отвагой (не хочется говорить «гражданским мужеством») нужно было обладать, чтобы отправить такое письмо в Стамбул, где оно могло сыграть поистине роковую роль в судьбе его автора, в общем-то зависимого от политической воли Порты. При этом Гирей не остался храбрецом только на словах. Уже после своего смещения Инайет прибыл в Турцию, где во дворце ему была устроена очная ставка с находившимся при султане Кан-Темиром. Здесь бывший хан высказал своему врагу, а также присутствовавшему на встрече Мураду IV все доводы о правоте своих деяний, очевидно надеясь на то, что и султану не чужд аристократический дух справедливости. Отчасти он не ошибся: турецкий деспот хоть и приказал задушить Инайета, но похоронил его с великими почестями на кладбище стамбульского дворца Бешикташ при участии многочисленных придворных высшего ранга (Халим Гирей, 2008. С. 71).

Одарённость, даже талант в державном управлении, как и гуманистический склад ума некоторых ханов, о которых упоминалось выше, находили отражение в стиле их правления. Ислам-Гирей III (1644—1654) провел в молодости семь лет в польском плену, где имел возможность ознакомиться с государственным устройством Речи Посполитой (он был приближен к королевскому двору). По возвращении домой незаурядная энергия хана, его административная распорядительность и природный ум расположили к нему и самую беспокойную часть его земляков — бейские кланы, а простые подданные сумели оценить почти полное освобождение их от ханских податей (Крымский, 1930 «а». С. 5).

Самостоятельная и последовательная внешняя политика Ислам-Гирея III, безусловно, подняла и международный авторитет Крыма. Здесь имело значение то обстоятельство, что он смог поставить себя в весьма независимое положение по отношению к Османской империи. Чему, правда, в значительной степени способствовали очередные внутренние беспорядки в империи османов. В самом ханстве Гирей помирил две упорно враждовавшие могущественные группировки (мурзинское сословие и корпорацию капы-кулы), хотя для этого ему пришлось выдержать несколько столкновений, вылившихся в настоящие битвы (Новосельский, 1948. С. 388).

Наладив внешнеэкономические поступления (дани из Польши и России) и проведя несколько реформ внутри крымской экономики, Ислам-Гирей III настолько повысил благосостояние всего населения Крыма, что это даже чисто внешне бросалось современникам в глаза. Такого рода крупные перемены в политическом и особенно внутриэкономическом положении ханства имели единый исток. Ислам-Гирей III оказался достаточно свободомыслящим правителем, чтобы ввести в ханстве новые порядки, лучшие из которых он смело заимствовал из практики зарубежных стран.

При этом он нашёл и силы, и средства для того, чтобы преодолеть сопротивление местных консерваторов, в том числе и духовных лиц, а это не так просто в мусульманской стране. История жизни и деяний этого Гирея позволяют отнести его к числу немногих европейских владык, нашедших в себе духовные силы для объективной, беспристрастной оценки положения своей страны и проведения в жизнь необходимых реформ, невзирая на вековые традиции.

Впрочем, следует признать, что многие наши современники имеют весьма несовершенное представление о крымских традициях той эпохи. В области внешней политики, например, бытует расхожее мнение о том, что крымцы и казаки были смертельными врагами, и при этом славянский мир должен быть благодарен последним за спасение его от гибели и полного искоренения руками первых. На самом деле и здесь проблема гораздо сложнее, а выводы, к которым приводит нижеследующий анализ ситуации в Крыму, Москве и на Украине в XVII в., далеко не столь однозначны.