Просторы и теснота крымского текста (вместо предисловия)

Когда Александр Люсый полюбил Семена Боброва, он выразил культурологическую лояльность по отношению к графоманской модели творчества. В творчестве забытого (как будто бы «сгнившего») поэта услышал он пророческие призывы. Траектория крымского текста была предначертана далеким и забытым Бибрисом, оставалось только пройти по ней. Вместе с Люсым читатель идет на экскурсию по крымскому тексту. Нет, по Крымскому Тексту. Потому что Текст — это не литература. Это производство. Ткачество. Таким образом, читателю предлагается отправиться в путь — и скатертью дорога. Как всегда, текст самого Саши Люсого ткется из разных нитей. И в разных направлениях.

Сначала перекресток Север-Юг, Запад-Восток. Здесь читатель убеждается в универсальности положения Крыма, который при различных оптиках мог выполнять функции любой из четырех геофилософий, тем самым превращая «горизонтальную развертку» в вертикальную. Точнее, в столь зловеще модную сегодня вертикаль.

Затем от геополитики мы уходим в сферу геопсихологии, и крымская история Сергея Африки, того самого: «здравствуй, мальчик Бананан, ту-ту, ту-ту-ту» из фильма «Асса», оказывается причастна не столько постмодернистской художественной практике, сколько характеристике Крыма как надгосударственного, надмирного пространства, получившего сакральное обозначение «№ 6». Так Крымский Текст смыкается с Психбольничным текстом в русской культуре — таинственная клиника Стравинского из «Мастера и Маргариты», Палата № 6 Чехова и т.д., где находят приют настоящие творцы.

Крым музейный — это отнюдь не славословие в адрес практически бескорыстного музейного служения. Это политический памфлет на тему «Как превратить субъекта культуры в объект политических махинаций». А в главе «Пространственно-временной консенсус» речь идет об опрокидывании в Крымский Текст текстов иных — например, московского и петербургского. Да и само понятие «Текст» именно в этой главе превращается в символико-эстетическую модель пространственного характера — текст расстилается. На нем отчетливо видны топографические знаки. Москва с ее искусственностью постперестроечного периода неожиданно превращается в потемкинскую деревню, фасадность архитектуры — это и есть приговор ей, архитектуре Москвы. А за Москвой выстраиваются Киевский текст, провинциальные тексты, генерирующие неизбежно по умолчанию текст столичный — и никак не равный московскому.

И тут я думаю (сказать или не сказать? уже сказала) — тесно Люсому в Крымском Тексте. Он его вдоль и поперек перепахал. Там возможны новые элементы, придут новые авторы и напишут новые крымские тексты, но Крымский Текст, открытый Люсым, им же и закрыт. Когда в специальной главе он рассказывает о своих недоумениях по поводу плохого знания о его открытии в академических кругах (Пушкинский Дом проводит конференцию, посвященную Крымскому Тексту, поначалу даже не подумав пригласить на нее Первооткрывателя, пока он сам не попросился), то он производит на меня впечатление наивного, по-детски непосредственного человека: я вспоминаю картину «Не взяли на рыбалку»... Ах, Александр, не знаете вы нашего филологического мира — страны дремучей, чащи непролазной, где уже не поможет никакой географ-библиограф-стоик, пытающийся все эти углы открыть и отметить на карте. Пора прекратить надеяться на координирование усилий — научный мир расслоился и индивидуализировался окончательно и бесповоротно. Производство культурной информации одним индивидуальным сознанием есть уже акт творческий, вписанный в общую картину, вступивший в естественный отбор. Ваша книга для Пушкинского Дома равнозначна любому такому акту. И правда на их стороне.

Потому что какой смысл ссылаться на предшественника? Время ссылок миновало. Интернет стал той самой сетью, где слух и сплетня, аберрация памяти в любом фиксированном виде и частное письмо-стеб получили статусы источника. Рассказ Люсого о его перепалке со знакомыми и незнакомыми, сплошь и рядом эксплуатирующими его интеллектуальное достояние без всякого «спросу», является лучшим доказательством сдвига в самой научной парадигме. Не смены парадигмы, нет, это еще не скоро. Но сдвига в ней. Стилистика научного текста остается прежней. А вот глас предшественника превращается в ненужную обузу, которой можно по-декартовски пренебречь.

Но все же о книге. Люсый — прекрасный, остроумный, обладающий тонкой интуицией и сильной интенцией исследователь. Его новая книга собрана из разношерстных публикаций, но под одной обложкой они приобретают особый статус и энергию целого. Думаю, что «Наследие Крыма» все же будет замечено не только теми, кто непосредственно «использует» Крымский Текст (например, для создания филологических школ в столь приятном — с точки зрения погоды-природы местечке), но и теми, кто видит и пытается осмыслить культурологический подход к литературе. Это дверь в юбочке мухинской Колхозницы, вскрытая Сергеем Бугаевым-Африкой в 1990-м под лозунгом «Дефлорация Советской Цивилизации». Пришла пора дефлорации отечественной филологии. Нисколько не шучу и вовсе горько не усмехаюсь при этом. Люсый пишет и в стилистике старого филологического подхода (смотри избранные главы из его «Крымского текста», помещенные в этой книге). Но, включая эти главы в целое своей новой книги, он рушит этот подход изнутри. Крым у него не текст, а Текст. Крым — это повод к мыслительным упражнениям, сад расходящихся тропок, которые ведут в бесконечную даль — в Африку, в Космос, в Ничто.

Марина Загидуллина