Столица: Симферополь
Крупнейшие города: Севастополь, Симферополь, Керчь, Евпатория, Ялта
Территория: 26,2 тыс. км2
Население: 1 977 000 (2005)
Крымовед
Путеводитель по Крыму
История Крыма
Въезд и транспорт
Курортные регионы
Пляжи Крыма
Аквапарки
Достопримечательности
Крым среди чудес Украины
Крымская кухня
Виноделие Крыма
Крым запечатлённый...
Вебкамеры и панорамы Карты и схемы Библиотека Ссылки Статьи
Интересные факты о Крыме:

Аю-Даг — это «неудавшийся вулкан». Магма не смогла пробиться к поверхности и застыла под слоем осадочных пород, образовав купол.

Главная страница » Библиотека » Н.Ф. Дубровин. «349-дневная защита Севастополя»

Глава III

Положение Севастополя после сражения на реке Альме. — Укрепление города и горячее участие в том всех жителей. — Военный совет, созванный Корниловым. — Затопление кораблей на фарватере севастопольского рейда. — Появление союзников на Северной стороне города. — Меры к отражению их покушений овладеть укреплениями Северной стороны. — Неприятель переходит на Южную сторону города. — Укрепление города с южной стороны. — Освящение укреплений. — Действия союзников. — Первое бомбардирование Севастополя. — Смерть Корнилова

С уходом войск на речку Альму, в Севастополе оставлено было для защиты города четыре резервных батальона пехоты, разные морские команды и флотские экипажи, из которых были сформированы пехотные батальоны.

Неприступный и отлично защищенный с моря, Севастополь с сухого пути не только не был защищен, но даже и не окопан. Теперь, в ожидании скорого приближения неприятеля, в городе закипела необыкновенная деятельность по приведению города в оборонительное положение. Необходимо было опоясать город целой линией укреплений. По распоряжению генерал-адъютанта Корнилова, было немедленно приступлено к исправлению старых и возведению новых укреплений. Решено было производить работу по всей линии, чтобы, куда ни пришел неприятель, можно было бы везде дать ему отпор. Надо было работать так, чтобы укрепление, сегодня насыпаемое, завтра могло попотчевать непрошеного гостя и оказать сопротивление при его нападении. Необходимо было с этой целью поставить по всей линии орудия, которые приходилось брать с кораблей, свозить на берег и тащить на себе несколько верст, чтобы поставить их на батарее. Работы было много, но не задумывались над ней защитники города. Все рабочие, какие только были в городе, отправлены с инструментами на земляные работы: писаря, вахтеры, музыканты, певчие и рота карантинной стражи — все это было выслано на работу. Такого-то люду насчитывалось не более 800 человек. Часть из них была отделена для конвоирования арестантов, также высланных на работу. Арестанты работали неутомимо; трудясь до кровавого пота, они вместе с конвойными насыпали 5-й и 6-й бастионы. Жители города — старый и малый, богатый и бедный, чиновный и простой, — все спешили туда, где строились укрепления, где устанавливались преграды неприятелю. Телеги, лошади и волы, тачки и носилки, принадлежащие частным людям, без всякого требования, по доброй воле — все употреблено было для переноски и перевозки различных предметов. Полиция, обходя дома, приглашала обывателей на работу и, случалось, долго стучалась в дверь для того, чтобы услышать от ребенка, что отец и мать давно ушли туда без всякого приглашения. Таких работников разного звания, пола и возраста собралось около 5000 человек.

Работа кипела; шум и всеобщее движение заметно усилились в Севастополе. Звуки медных рогов и бой барабанов в разных частях города призывали рабочих к деятельности после кратковременного отдыха; звучно гремели якорные цепи кораблей, переводимых с места на место для лучшего поражения подступающего к городу неприятеля. Склянки, или морские часы, через каждые полчаса указывали время бесчисленным звоном, но за ними некогда было следить, да и некому, исключая часовых.

Объезжая работы по нескольку раз вдень, адмирал Корнилов радовался успеху, видя, что в неделю сделано столько, сколько в другой раз не сделаешь в целый год. И действительно, в самое короткое время перед глазами неприятеля вырастали твердыни севастопольские, мощные не толщиной и крепостью своих стен, а силой духа русского, безусталью народа православного. Выше всякой похвалы и достойно всякого уважения та необыкновенная деятельность, которую выказали севастопольцы, как мужчины, так и женщины. Батареи и укрепления насыпались по всей линии, тянувшейся верст на девять, и повсюду кипела работа с одинаковым успехом: мужчины долбили каменистый грунт, а женщины таскали, иногда издали, землю в своих подолах. Появилась и такая батарея, которая без участия мужчин насыпана была только одними женщинами. Батарея эта до конца осады Севастополя сохранила название Девичьей и осталась свидетельницей их любви к родной стране и неутомимой посильной деятельности.

Лишь только укрепление приходило к концу, как оставшиеся в городе матросы стаскивали с кораблей свои огромные орудия и перевозили их на батареи. Люди, человек по сто, впрягались в тяжелую пушку, и где с припевом дубинушки, а где и просто с криком «Ура!» встаскивали ее на гору и ставили на батарею. Из порта тащили на укрепления станки под орудия, орудийную принадлежность, снаряды и мешки от провианта для насыпки их землей и ускорения устройства амбразур. Под руководством инженер-подполковника Тотлебена работа кипела день и ночь. Тысяч пять человек с рассветом начинали работу по укреплениям и продолжали ее без перерыва целый день. Ночью работали при свете факелов и фонарей. Всякий работал от души, понимая ясно, что работа эта необходима и что он должен работать. Многие батареи были уже насыпаны и на них поставлены пушки, когда вдали города показались наши войска, отступавшие после сражения на реке Альме. С огромным транспортом раненых тянулись они 9 сентября по направлению к Севастополю. Около полудня полки наши подошли к Бельбеку. Здесь они расположились на привале, который необходим был людям, уставшим после горячего боя и измученным южным жаром. За войсками следовали и жители деревень, лежавших на пути отступления армии. Покидая свои жилища, они с огромными узлами на спине тянулись длинной вереницей к Севастополю, где надеялись найти приют и защиту.

Главнокомандующий князь Меншиков, приехав в Севастополь, удивлялся быстроте, с которой росли укрепления. По ходатайству неутомимого распорядителя обороны вице-адмирала Корнилова князь Меншиков разрешил выдавать по две чарки водки всем работавшим на укреплениях.

Утром 9 сентября Корнилов собрал военный совет из адмиралов и капитанов. Он объявил им, что армия отступает и что неприятель, подойдя к городу и расположившись на Северной стороне, может открыть огонь по кораблям, защищающим вход в севастопольский рейд; или сжечь их, или заставить отойти на другое место. С удалением кораблей рейд не имел бы столь сильной защиты, и доступ союзному флоту к Севастополю значительно облегчался. Генерал-адъютант Корнилов предлагал выйти в море и атаковать союзный флот. При удаче мы могли уничтожить неприятельские корабли и лишить союзников продовольствия и подкреплений; а при неудаче Корнилов предлагал взорвать себя и часть неприятельского флота на воздух и умереть со славой. Члены совета не согласились с предложением вице-адмирала Корнилова как с совершенно не обещающим никакого успеха. Число наших кораблей было вдвое менее, чем неприятельских; наши суда все были парусные, и движение их вполне зависело от ветра, тогда как неприятель, имея много судов на паровой тяге, мог располагать движениями по произволу. Даже если бы часть союзного флота при удаче и была взорвана на воздух, то и это немного бы помогло делу, так как другая его часть могла ворваться в Севастополь и погибель флота все-таки не спасла бы города.

На основании всех этих соображений капитан 1 ранга Зарин предложил затопить несколько старых кораблей на фарватере, а людей с них и прочих кораблей обратить на усиление гарнизона. Прискорбно было представителям славного Черноморского флота выслушать подобное предложение, и у многих из них навернулись на глазах слезы. Запрудить порт и запереться в нем безвыходно значило отказаться от славной встречи нашего флота с неприятельским в открытом море, значило отказаться от звания моряка, столь высоко чтимого черноморцами.

Своей любовью к делу, своим единодушным стремлением на общую пользу черноморцы довели свои корабли до того высокого совершенства, которому завидовали иностранные державы. Теперь, когда они могли справедливо гордиться своим созданием, приходилось собственными руками потопить эти корабли в волнах родимого моря. Решаясь на такую меру, моряки решались уничтожить сразу то, к чему они стремились более полувека, в чем видели свое призвание, свою будущность. Громкий говор, оживлявший совет, перешел теперь в безмолвие. Все молчали, но Корнилов видел, что большинство одобряет предложение Зарина и согласно с ним; он видел, что все члены совета затопление кораблей признают единственным средством к спасению Севастополя, но что ни один из них не решился произвести этого рокового слова.

Не соглашаясь с таким мнением совета, Корнилов вызвал тем самые оживленные споры. В это время ему доложили, что приехал главнокомандующий, князь Меншиков, и находится на четвертом номере (так называлась одна из батарей Северной стороны). Корнилов, распустив совет, отправился к главнокомандующему.

— Готовьтесь к выходу, — сказал он, уходя, членам совета, — будет дан сигнал: что кому делать.

Явившись к главнокомандующему, Корнилов изложил ему мнение совета и объяснил свое намерение выйти в море. Меншиков согласился с советом и приказал затопить корабли на фарватере. Корнилов отказывался исполнить это приказание.

— Ну так поезжайте в Николаев к своему месту службы, — сказал Меншиков, рассерженный таким упорством Корнилова, и приказал своему ординарцу позвать к себе вице-адмирала Станюковича.

— Остановитесь, — вскричал Корнилов, — это самоубийство... То, к чему вы меня принуждаете... Но чтобы я оставил Севастополь, окруженный неприятелем, невозможно! Я готов повиноваться вам.

Затопление кораблей было действительно необходимо. Жертвуя несколькими старыми судами, мы преграждали неприятелю всякую возможность ворваться на рейд и вместе с тем усиливали Севастополь более чем 10 000 человек матросов испытанной храбрости.

Вечером 10 сентября суда, назначенные для потопления1, были поставлены на указанные им места.

В течение ночи приказано было свезти на берег все, что можно, а на рассвете следующего дня погрузить корабли на дно.

В восемь часов вечера на этих кораблях, по морскому обычаю, сыграли зорю и опустили флаги. Ничто не напоминало их близкой погибели, и только тогда, когда уже совершенно стемнело, экипажи их съехали на берег. Большинство матросов и многие из офицеров были грустны: им было жаль, что корабли, на которых они служили, с которыми сроднились, должны погибнуть, не померившись силами с врагами отечества в честном и горячем бою.

В полночь 11 сентября глухой треск и клокотание воды возвестили, что потопление кораблей совершилось. Поутру над поверхностью моря плавали обломки мачт шести судов. Один только корабль «Три святителя», оставаясь на поверхности, долго сопротивлялся, не желая расставаться с жизнью. С шумом лилась вода в отверстия, прорубленные в подводной его части, но кораблю все-таки не хотелось погружаться в воду. Тогда приказано было пароходу «Громоносец» подойти и пустить несколько бомб в корпус несчастного корабля. После нескольких выстрелов обреченный на погибель корабль «Три святителя» зашатался, волны расступились перед ним, и он, после долгой борьбы, как герой, отстаивающий самого себя, свое величие и славу, медленно опустился на дно, предназначенное быть его могилой... Шум воды, треск ломающихся мачт вместе с грохотом пушек, скатывающихся с одного борта на другой, сопроводили эту борьбу с морем корабля, владыки моря. Не одна горячая слеза скатилась с ресниц зрителей этой печальной сцены.

Выстрелы «Громоносца» болезненно отозвались в сердцах моряков. Смотря, как тонул корабль «Три святителя», многие из них горько плакали. Грустный и задумчивый стоял и вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов, но когда корабль, шатаясь, стал опускаться на дно, Корнилов встрепенулся, лицо его оживилось, он обратился к собравшимся со словами утешения:

— Товарищи! — писал он вслед за тем в приказ. — Войска наши, после кровавой битвы с превосходным неприятелем, отошли к Севастополю, чтобы грудью защищать его.

Вы пробовали неприятельские пароходы и видели корабли его, не нуждающиеся в парусах? Он привел двойное число таких, чтоб наступить на нас с моря. Нам надо отказаться от любимой мысли — разразить врага на воде! К тому же, мы нужны для защиты города.

Главнокомандующий решил затопить 5 старых кораблей на фарватере: они временно преградят вход на рейд, и вместе с тем свободные команды усилят войска.

Грустно уничтожать свой труд! Много было употреблено нами усилий, чтобы держать корабли, обреченные жертве, в завидном свету порядке. Но надо покориться необходимости!

Москва горела, а Русь от этого не погибла! Напротив, стала сильнее. Бог милостив! Конечно, Он и теперь готовит верному Ему народу русскому такую же участь.

Итак, помолимся Господу и не допустим врага сильного покорить себя! Он целый год набирал союзников и теперь окружил царство Русское со всех сторон. Зависть коварна! Но царь шлет уже свою армию; и если мы не дрогнем, то скоро дерзость будет наказана и враг будет в тисках!

С затоплением кораблей Севастополь перестал быть портом. Чувство долга и любовь к родине обращали город в крепость, а моряков-матросов — в солдат-пехотинцев. Это крутое превращение, возможное только в России, совершилось на глазах многочисленного неприятеля.

Получив сведение, что неприятель двигается от Альмы к Севастополю, князь Меншиков собрал войска и оставил город с тем, чтобы сохранить сообщение с остальными губерниями России, дождаться подкреплений и зайти неприятелю в тыл, если бы он вздумал остановиться на Северной стороне и атаковать город. Князь Меншиков оставил в Севастополе одних моряков, саперов и несколько резервных батальонов. Перед отъездом своим он приказал сформировать из корабельных команд батальоны для защиты города и поручил заведывание обороной северной части города генерал-адъютанту Корнилову, а южной его части — вице-адмиралу Нахимову. Корнилов отдал тотчас же приказ, по которому было сформировано из флотских экипажей семнадцать батальонов, одна часть которых назначена для защиты северных укреплений, другая — для защиты города с южной стороны. Оба адмирала горячо принялись за дело, когда неприятель показался в виду Севастополя и приближался к Северной его стороне. С высоких мест города видно было, как союзники спускались в Бельбекскую долину и как в то же время правее их сходили наши войска в долину Черной речки.

12 сентября неприятель остановился на ночь на Бельбеке с намерением атаковать на следующее утро северную часть города. Корнилов деятельно готовился к защите. По его распоряжению в укреплениях Северной стороны заготовляли запасы воды, провизии, устраивались перевязочные пункты. Для перевязки раненых доставлено с каждого судна по бочонку уксуса, смешанного с водкой. Подполковник Тотлебен всю ночь провел на работе укреплений, которые приводились к окончанию.

Корнилов успел собрать под свою команду не более 10 000 человек разных команд, свезенных с кораблей, которым приходилось бороться с шестидесятитысячной армией неприятеля. «У меня десять тысяч наших моряков, взятых с кораблей, — писал Корнилов своей супруге. — Укрепления в надежном виде, и я, если армия сделает свое, надеюсь отдуться. Берег этот, кроме войска, защищается кораблями и пароходами; с моря же мы недосягаемы».

Защитники не унывали, они ожидали встречи с неприятелем с уверенностью дорого продать свою жизнь и не уступить врагу ни шагу русской земли.

— Отступление Северной стороны невозможно, — говорил Корнилов. — Мы все тут ляжем. Смерть меня не страшит, но быть взятому в плен — это ужасно!

Утром следующего дня не видно было никакого движения союзников к северному укреплению. В полдень, напротив того, было замечено, что неприятель оставляет Северную сторону и тянется вдоль бухты в правую сторону. Первое движение неприятеля замечено было с башни, устроенной на крыше морской библиотеки, расположенной на одной из самых высоких гор города. С башни открывался обширный и прекрасный вид на все окрестности, и можно было видеть множество красных мундиров, которые двигались по опушке леса на Мекензиеву гору и спускались потом в долину Черной речки. То были английские войска, тянувшиеся длинной вереницей вдоль северных наших укреплений. За ними следовали французы в темных шинелях. Тысячи штыков блестели в полуденном солнце; казалось, что весь лес был в движении. Нельзя было сомневаться, что это было за шествие. Все видели, что союзники переходили на Южную сторону Севастополя, и Северная сторона, ожидавшая скорого нападения, вздохнула спокойнее: она была избавлена от опасности, но зато Южная часть очутилась в худшем положении, чем была Северная.

Под начальством Нахимова на Южной стороне было не более 3000 человек, которым приходилось защищать пространство около восьми верст в окружности, защищаться в укреплениях, только начатых, но еще не оконченных. Нахимов находился в самом мрачном расположении духа: он знал, что слабый гарнизон его, раздробленный на части и разбросанный по всей линии, не в состоянии противиться столь многочисленному неприятелю. В этой крайности он видел один честный исход: собраться всем вместе и лечь костьми до единого.

«Неприятель подступает к городу, в котором весьма мало гарнизона, — писал адмирал в своем приказе, отданном в семь часов утра 14 сентября. — Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из них будет драться, как герой; нас соберется до трех тысяч; сборный пункт на Театральной площади».

Между тем вице-адмирал Корнилов, как только убедился в том, что Северная сторона безопасна от нападения, тотчас же бросился на Южную, куда и перевел с собой одиннадцать батальонов моряков и других команд. Приняв там общее начальство над всеми войсками, он стал неутомимо трудиться над возведением укреплений.

Для лучшего успеха работ и защиты бастионы и батареи, охватившие город с южной стороны, как построенные так и вновь строящиеся, были разделены на три части, или дистанции. Линия укреплений, начиная с правой стороны от рейда до 5-го бастиона, была поручена защите шести пехотных батальонов, начальство над которыми поручено генерал-майору Аслановичу; всеми же батареями этой линии начальствовал капитан 1 ранга Иванов. Начальником войск, защищавших дистанцию от 5-го до 3-го бастиона, был назначен вице-адмирал Новосильский, имевший под своим начальством восемь морских батальонов. Батареями этой линии командовал контр-адмирал Юхарин. Наконец, начальником войск, защищавших укрепления от 3-го бастиона до Килен-бухты, был назначен контр-адмирал Истомин, под командой которого находилось шесть флотских батальонов. Начальником батарей этой части был назначен контр-адмирал Вукотич 2-й. Всеми работами по устройству укреплений заведовал деятельный помощник Корнилова, подполковник Тотлебен.

При совокупном усилии этих лиц по всей линии укреплений работа закипела пуще прежнего.

Теперь малочисленному гарнизону для защиты обширной местности приходилось окончить бастионы, связать их непрерывной линией батарей, укрепить местность множеством новых построек и вооружить их огромными корабельными пушками. Словом сказать, приходилось создать огромную линию таких преград, которые не допустили бы неприятеля взять город открытой силой, а заставили его приступить к правильной осаде и приближаться медленно, шаг за шагом.

В Севастополе в эти дни проявилась необыкновенная деятельность: по улицам тащили орудия, станки, снаряды, бревна, доски, плотничьи инструменты, железные оковки, гвозди, мешки пустые и наполненные землей. Все это спешило к укреплениям, где рабочие рыли рвы, насыпали укрепления и утрамбовывали землю. Тысячи тружеников, выкидывая из рвов землю, насыпали тот непрерывный семиверстный вал, для овладения которым союзники употребили почти год времени.

Работы производились днем и ночью; в них участвовали все, кто только мог: солдаты, вольные мастеровые, городские жители, женщины и дети. Двери арсенала растворились настежь; из сараев вытаскивали орудия, там же раздавали желающим инструменты: ломы, лопаты, заступа и проч. Кто имел тачку или лошадь с телегой, тот спешил на укрепления, зная, что им найдется работа; даже водовозные бочки были употреблены в дело — в них развозилась вода для утоления жажды трудившихся. Словом сказать, все средства города были обращены на содействие рабочим. Граждане образовали род ополчения для содержания городских караулов. Здесь любовь к отечеству проявилась в полном своем величии. Пользуясь тем, что неприятель, заняв Балаклаву, потратил много времени на свое устройство и не предпринимал никаких действий против Севастополя, наши защитники значительно подвинулись в постройке укреплений.

С утра 14 сентября неприятельские пароходы явились в виду Севастополя. Они делали промеры, заглядывали в разные бухты, отыскивая поудобнее места для стоянки своего флота. Наш гарнизон, число которого простиралось только до 15 000 человек, был размещен на назначенных ему местах. Войско, несмотря на свою малочисленность, кипело отвагой, и каждый положил стоять, пока хоть искра жизни останется в теле. У многих из защитников позади укреплений, на которых они стояли, был дом — его родина, жена, дети, все-все, что свято и драгоценно в жизни. Здесь, на бастионах, собрались не пришельцы из разных стран, а родные братья, труженики на общую пользу своей огромной и родной семьи матушки-России: здесь были не союзники, а одного поля ягодки, дети русского царя. Деятельность внутренней жизни приняла иные размеры, иные образы. Пришло время отстаивать родное пепелище, наступила минута решительной борьбы, когда каждый стал стражем заветных берегов родной земли, сберегателем ее славы, защитником мест, близких русскому сердцу.

Жители, матросы и солдаты сразу, без всяких толкований, поняли свое положение: они рылись в земле, воздвигая линию батарей; они же носили землю там, где не хватало ее, для насыпки укреплений и ставили на батареи свои огромные пушки. Все это делалось «так просто и естественно, как задушевная мысль, как светлая жизнь, вся отданная за веру и отечество». Одинаково вскормленные, все они составляли часть одного народа русского, подвластного одному монарху, принадлежащего одной вере, имеющего один язык, одушевленного и проникнутого одной волей. Стойкий и решительный народ решился защищать город от нашествия иноплеменников и встретить врага без ключей и хлеба-соли, а по-русски — штыками, рогатинами да чугунными пирогами.

К вечеру 14 сентября постройка укреплений подвинулась настолько, что одни из них были окончены и вооружены, другие приходили к окончанию; во многих местах поделаны были засеки и порыты ямы для воспрепятствования противнику быстро двигаться, если бы он захотел атаковать укрепления. Осмотрев работы, Владимир Алексеевич Корнилов решился на следующий день, по русскому обычаю, начать защиту города крестом и молитвой, знаменующими начало всякого желанного дела на православной Руси.

— Пусть прежде всего напомнят войскам слово Божие, — говорил Корнилов, — а потом я передам им слово царское.

С раннего утра стали наши войска на свои боевые позиции в ожидании торжественной процессии. Духовенство с образами, хоругвями и крестами совершало крестный ход, медленно подвигаясь по всей оборонительной линии. Почти в каждом укреплении процессия останавливалась, чтобы отслужить молебен, окропить войско святой водой и осенить крестным знамением.

Все в кресте — и жизнь, и сила,
С ним родишься в мир земной,
С ним живешь, и на могиле
Он же станет над тобой.

Помни это — и молиться
Перед ним не забывай;
За него идешь ты биться —
За него и умирай.

Что жалеть солдату жизни?
Всем лежать в земле сырой;
А кто отдал жизнь отчизне,
Тот бессмертен как герой!

Горячо молились защитники не о спасении собственного живота, а о спасении родного им города, о спасении славы отечества. Тысячи теплых молитв возносились к небесам, молитв чистых, солдатских — бесслезных, бессловных, но горячих и искренних. По окончании крестного хода вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов объезжал войска. Одетый в блестящую генерал-адъютантскую форму, окруженный многочисленной свитой, он ехал вдоль линии, приветствуемый громкими криками.

— Царь надеется, — говорил он войскам, — что мы отстоим Севастополь; да нам и некуда отступать: позади нас море, впереди неприятель. Помни же, не верь отступлению. Пусть музыканты забудут играть ретираду — тот изменник, кто протрубит ретираду! и если я сам прикажу отступить — коли и меня!

Громкое неумолкаемое «Ура!» было ответом войск на слова любимого начальника.

— Ваше дело, — говорил Корнилов, подвигаясь далее и обращаясь к одному из пехотных батальонов, — ваше дело сначала строчить неприятеля из ружей, а если ему вздумается забраться на батареи, так принимайте его по-русски; тут уж знакомое дело — штыковая работа.

Стоявшие на укреплениях матросы, завидя издали приближение своего начальника, приветствовали его громким «Ура!»

— Я давно знаю вас за молодцов, — говорил им Корнилов, — а с молодцами говорить долго нечего.

Одушевление войск и желание, постояв за себя, отмстить врагу сделались всеобщими.

Смотря в это время на пропеченные южным солнцем, загорелые лица стоявших на укреплениях, можно было видеть, что они готовы в огонь и воду, что

От дедовской науки,
От прапрадедов своих
Не отстали наши внуки,
То же сердце бьется в них;

Тот же воин православный,
Так же сильный, как и встарь
В нашей родине державной —
Русский Бог и русский Царь!

Уверенность в своей силе солдат и радостные крики их закончили этот величественный день в жизни севастопольского гарнизона.

На следующее утро в виду города появились передовые войска неприятеля, а спустя два дня, 18 сентября, стали подходить к Северной стороне города и главные силы князя Меншикова. Гарнизон Севастополя, надеясь на подкрепление, вздохнул свободнее и радостно встретил полки, прибывшие в город.

Увеличение гарнизона позволило приступить к более правильному размещению войск. Имея в виду растянутость участка вице-адмирала Новосильского и контр-адмирала Истомина, Корнилов разделил всю оборонительную линию укреплений вместо трех на четыре дистанции. Первая от рейда до редута Шварца, построенного между 4-м и 5-м бастионами, поручена генералу Аслановичу; вторая, заключавшая в себе 4-й бастион с боковыми батареями до городского бульвара, вверена вице-адмиралу Новосильскому; третья дистанция, в которую входил 3-й бастион с его боковыми батареями, от городского бульвара до морского госпиталя, поступила под начальством контр-адмирала Панфилова; все же остальное пространство до Килен-балки, составляя четвертую дистанцию, находилось в ведении контр-адмирала Истомина.

Неприятель стоял в отдалении и как бы смотрел с раздумьем и удивлением, что вот-де перед его носом растут, как грибы, севастопольские укрепления.

Был полдень 22 сентября. Вице-адмирал Корнилов, объезжая линию укреплений, подъехал к 4-му бастиону. Матросы, работавшие на бастионах, собирались «пошабашить», как вдруг сигнальщик, смотревший в трубу возле насыпи, крикнул: «Неприятель идет на приступ!» На бастионе все пришло в движение, кто хватал ружье, кто бежал к орудию, и задымились фитили, готовые по первому приказанию пустить ядро по наступавшим колоннам. Между тем несколько офицеров подошли к сигнальщику; каждый смотрел в трубку и делал свои замечания.

— В самом деле, — говорил один, — видны французские войска.

— У них, — прибавлял другой, — что-то в руках блестит на солнце. Должно быть, штуцера.

Вдали видна была колонна человек в тысячу. Подойдя ближе к нашим укреплениям, она остановилась; солдаты, казалось, начали копать землю.

— Не закладывают ли они траншею? — спрашивали друг друга присутствующие.

Все стали всматриваться попристальнее. При помощи зрительных труб можно было видеть, что только немногие солдаты имели ружья, остальные несли ломы, лопаты, кирки и другие инструменты для копания земли. Не было сомнений, что неприятель боится атаковать укрепления открытой силой и намерен устроить батареи и громить ими наш родной город и укрепления.

Работы союзников подвигались очень медленно; с большим затруднением выгружали они с судов свою артиллерию, медленно тащили ее на назначенные места. Постройка укреплений подвигалась еще медленнее: копая землю, они встречали под тонким пластом ее камень, который с трудом пробивали их самые лучшие инструменты. Непривычные к такой трудной работе, солдаты их болели, и в рядах союзников появилась холера в значительных размерах, так что в день умирало по 150 человек и более. Недостаток в продовольствии и жизнь под открытым небом еще более увеличивали потери и смертность. С удивлением смотрел неприятель на наши войска и на выраставшие укрепления севастопольские. Точно так же живя под открытым небом, трудясь день и ночь над постройкой укреплений, русские войска находили еще время и средства беспокоить неприятеля своими выстрелами, уничтожавшими их работы или разгонявшими рабочих.

По мере того как постройка укреплений приходила к концу, бастионы и батареи покрывались орудиями и тотчас же открывали огонь против неприятеля и его работ.

«Русские батареи, — писали англичане в своих газетах, — не дают покоя ни днем, ни ночью войскам, расположенным под прикрытием возвышений, окружающих Севастополь. Ядра и гранаты беспрерывно перелетают через возвышения и падают вблизи наших солдат. Едва только покажутся два-три солдата, как русские выстрелы напоминают им самым ощутительным образом, чтобы они убрались подобру-поздорову и что им лучше оставаться под прикрытием».

Благодаря этой меткости выстрелов, неприятельским солдатам было запрещено показываться перед севастопольскими укреплениями, кроме тех команд, которым необходимо было это по службе.

Ночные вылазки из Севастополя еще более замедляли работы неприятеля. С наступлением ночи наши охотники пробирались тайком к земляным постройкам союзников, нападали на них врасплох, уничтожали, насколько можно, их работы и, произведя всеобщую тревогу в лагере, возвращались домой, забрав в добычу оружие, одежду, инструменты и пр. Случалось, что несколько десятков солдат, отправившихся ночью распотешить свою удаль, поднимали на ноги всю неприятельскую армию. С первым криком «Ура!» наших охотников, бросавшихся в штыки, союзники, не рассмотрев числа их, были тревогу по всему лагерю. Проходило несколько часов после того; наши удальцы давно уже отступили и, сидя в кругу товарищей, рассматривали кто захваченную у неприятеля шапку, иной ружье, либо одеяло, а в неприятельском лагере солдаты все еще стояли под ружьем, ожидая нападения русских.

Беспокоя день и ночь противника и замедляя его работы, севастопольский гарнизон успел построить укрепления, сделать необходимые запасы снарядов, поставить на укреплениях морские орудия, расставить корабли так, чтобы они могли обстреливать рвы и овраги, спускавшиеся к городу, и устроить несколько мостов для свободного сообщения. Словом сказать, наши успели укрепить город настолько, что когда неприятель открыл первую стрельбу по Севастополю, то мы были совершенно готовы встретить его должным образом по-русски.

Эта необыкновенная деятельность севастопольского гарнизона не укрылась от глаз монарха. Достойно оценив заслуги защитников, Император писал князю Меншикову: «Благодари всех за усердие; скажи нашим молодцам-морякам, что Я на них надеюсь на суше, как на море. Никому не унывать, надеяться на милосердие Божие; помнить, что мы, русские, защищаем родимый край и веру нашу, и предаться с покорностью воле Божией! Да хранит тебя и вас всех Господь; молитвы мои за вас и наше правое дело, а душа моя и все мысли с вами».

На рассвете 5 октября сильный туман закрыл весь город и бухту до такой степени, что в двух шагах ничего не было видно. В половине седьмого утра, как только туман стал редеть, французы, бросив три бомбы одну за другой, подали тем сигнал к началу стрельбы по осажденному городу. Вслед за тем с удивительной быстротой заревело 53 орудия французских и 73 английских. В ответ на этот погром посыпались частые выстрелы с наших укреплений с такой меткостью, которая заставила союзников понять, что нелегко им будет сладить с укреплениями, выросшими на их глазах.

Стрельба по городу и окружавшим его укреплениям с каждым часом увеличивалась, и в самое короткое время все пространство, разделяющее двух противников, покрылось таким густым пороховым дымом, что и на близком расстоянии не было возможности видеть предмета. Несколько раз отдавалось приказание стрелять пореже, чтобы дать рассеяться дыму, но моряки, по увлечению и из желания нанести больший вред врагу, продолжали вести самую частую стрельбу. Тучи порохового дыма, носясь над городом, скрывали от глаз не только все батареи и всю окрестность, но даже и само солнце. Свет его померкнул и казалось оно раскаленным шаром или кровавым кругом, медленно опускавшимся на горизонт.

С первыми выстрелами неприятельских батарей оба адмирала, Корнилов и Нахимов, были на конях и скакали первый на 4-й бастион, а второй на 5-й. Восторженные крики войск, стоявших в укреплении, приветствовали Владимира Алексеевича Корнилова, когда он взошел в укрепление в сопровождении нескольких офицеров своего штаба.

4-й бастион по своему положению обратил на себя особенное внимание союзников. Все усилия французов были направлены к тому, чтобы уничтожить и срыть с лица земли это укрепление. Внутри бастиона скрещивались французские бомбы с английскими ядрами; через него же летели и русские снаряды с двух батарей, расположенных позади бастиона. Владимира Алексеевича Корнилова просили, чтобы он поберег себя и оставил бастион, но он отвечал, что теперь не время думать о безопасности, и продолжал наблюдать за действиями батарей своих и неприятельских. Разговаривая с солдатами, наводившими орудия, указывая им куда целить, Корнилов переходил от одного орудия к другому. Покойно и строго было выражение его лица; легкая улыбка едва заметно играла на устах, глаза его светились ярче обыкновенного; высоко он держал голову, смотря на творения своих рук — севастопольские укрепления. Сухощавый и несколько согнутый стан Корнилова, казалось, в этот день выпрямился, и весь он как будто сделался повыше ростом.

Поговорив с командиром 4-го бастиона, вице-адмиралом Новосильским, и отдав ему некоторые приказания, Корнилов отправился на 5-й бастион. Проезжая мимо Тарутинского полка, адмирал был радостно приветствуем солдатами.

— Вот этот так молодец! — говорили между собой солдаты, смотря на адмирала.

На 5-м бастионе всей стрельбой распоряжался Павел Степанович Нахимов; он сам наводил орудия и следил за полетом снарядов. Одетый в сюртук с эполетами, Нахимов хозяйничал на батарее, как на корабле. Принимая самое живое и горячее участие в защите, презирая опасность, Павел Степанович в самом начале боя чуть было не погиб: он был ранен в голову, но, к счастью, легко.

— Вы ранены, Павел Степанович, — сказал один из приближенных к нему офицеров.

— Не правда-с! — отвечал он с неудовольствием, желая скрыть свою рану от любивших его матросов, с тем чтобы не расстроить их.

Спустя некоторое время, проведя рукой по окровавленному лбу, он прибавил: «Слишком мало-с, чтоб об этом заботиться, слишком мало-с!»

Разговаривая с Павлом Степановичам, Корнилов долго следил вместе с ним за тем разрушением, которое производили наши снаряды в неприятельских укреплениях. Оба они стояли открыто, под самым сильным огнем союзников; ядра свистели около, обдавая их землей и кровью убитых; бомбы лопались вокруг, поражая своими осколками прислугу у орудий. Трудно себе представить что-либо ужаснее этой борьбы. Гром выстрелов слился в один страшный гул над головами сражающихся. Тысячи снарядов бороздили землю, бороздили укрепления и разносили смерть и увечья повсюду.

Происходивший от этого ужасный оглушительный треск и гул увеличивался еще от выстрелов с неприятельских кораблей по нашим приморским укреплениям. Расположившись перед ними полукругом, неприятельские корабли открыли непрерывную и частую стрельбу из 1500 орудий. Наши укрепления отвечали тем же, и застонала земля, задрожали окрестные горы, заклокотало синее море.

Прекрасна и величественна была картина боя для тех, кто мог любоваться ей издали, не подвергаясь опасности быть убитым. Неприятельские корабли стреляли целым бортом, зараз из всех пушек. Густой пороховой дым начал постепенно закрывать корабли. При совершенно тихой погоде, чистом и ясном небе, при свете полуденного солнца густые клубы дыма, заколыхавшиеся сначала по темно-синей поверхности моря, стали подыматься все выше и выше и, наконец, совершенно закрыли корабли с их мачтами и снастями. Непроницаемая завеса эта по временам прорезывалась, как молнией, отблесками выстрелов, за которыми слышалась частая дробь града снарядов, лопавшихся в воздухе, прыгавших по земле или ударявшихся в стены укреплений.

Бомбы, картечь, ракеты и прочие снаряды кучами летели на защитников. Треск и взрывы были повсеместны.

В продолжение нескольких часов люди, сражавшиеся в облаках дыма, ежеминутно ожидали смертельного удара. Пусть каждый поставит себя в этот день на место русского солдата, и тогда только он оценит его заслуги родине, честь и достоинство которой он отстаивал своей грудью. Проникнутый святым долгом, под столь сильным огнем неприятеля он бесстрашно заряжал орудия, исправляя наскоро повреждение в укреплениях, тушил огонь, смело лез на пороховой погреб, чтобы спасти его от взрыва, могущего разнести в клочки все укрепления с его защитниками, и в то же время убирал убитых и раненых, утешая страдальцев словом и молитвой.

Несколько часов сряду длилась с обеих сторон усиленная стрельба на всех пунктах. Оба противника, казалось, не хотели уступить друг другу, как вдруг наша бомба взорвала пороховой погреб на одной из французских батарей. Взрыв этот был встречен громким «Ура!» севастопольского гарнизона. Через полчаса после этого взрыва последовал другой, и затем огонь с французских батарей стал постепенно слабеть, а потом и вовсе прекратился.

Английские батареи были счастливее. Будучи сильнее и устроены прочнее французских, они действовали успешнее и продолжительнее. Англичане открыли самую усиленную стрельбу, направляя ее преимущественно на Малахов курган и на 3-й бастион, пострадавший более других. Расположенные на горе английские батареи засыпали его снарядами спереди и сзади, так что сообщение с бастионом сделалось чрезвычайно опасным. К трем часам пополудни на 3-м бастионе треть орудий была испорчена и сбита, а перед остальными были разрушены амбразуры.

Потеря в людях на 3-м бастионе и Малаховом кургане была огромная, и числа оставшихся едва хватало для действия при орудиях. Между тем неприятельские выстрелы разрушали наши укрепления, построенные наскоро, из сухой земли, не успевшей слежаться. Отверстия в укреплениях (амбразуры), сквозь которые стреляли орудия, поддерживаемые досками, загорались, и для тушения их необходимо было назначить особых рабочих. В таких затруднительных обстоятельствах Корнилов поскакал к острогу, где содержалось много арестантов.

— Всех арестантов, не прикованных к тачкам, — сказал он караульному офицеру, — отведите на Малахов курган. Я сейчас сам буду и распоряжусь работой.

Прикованные к тачкам просили, как милости, и их пустить туда же. Им стало совестно за самих себя, совестно за то, что им не доверяют даже и в такие минуты.

— Нет, мы не останемся здесь, простите нас, — кричали они, — пустите сражаться с врагами, мы умрем на батареях.

Кандалы при содействии товарищей вмиг были сняты, и арестанты выстроились в три шеренги.

— Ребята! — сказал им Корнилов. — Марш за мной на Малахов курган, там самоотвержением и храбростью заслужите прощение нашего милостивого Государя за прежние ваши проступки.

С криком «Ура!» тысячная толпа арестантов хлынула за лошадью Корнилова, поскакавшего вперед. Высоко оценили арестанты доверие к ним адмирала и отслужили они свою службу верой и правдой. Многие из них были убиты на бастионах севастопольских, а оставшиеся в живых заслужили полное прощение, переменили свое поведение и, став честными людьми, удостоены наградой.

На Малаховом кургане Корнилов, как и везде, был встречен громким «Ура!» 44-го флотского экипажа.

Распоряжаясь на кургане, адмирал появлялся в самых опасных местах. Слыша постоянные просьбы своих приближенных возвратиться домой, Корнилов хотя и соглашался их исполнить, но не вполне.

— Постойте, мы поедем еще к тем полкам, — сказал он, указывая на Бородинский и Бутырский полки, — а потом госпитальной дорогой домой.

Постояв еще несколько минут, он, в половине двенадцатого часа, произнес: «Ну теперь поедем», но не успел сделать и трех шагов, как ядро оторвало ему левую ногу у самого живота. Адмирал упал; его подняли, перенесли за насыпь и положили между орудиями.

— Ну, господа, предоставляю вам отстаивать Севастополь! Не отдавайте его, — сказал В.А. Корнилов окружавшим его и скоро потерял память, не испустив ни одного стона. Он пришел в себя только на перевязочном пункте и причастился Св. Таин. Заметив, что его хотят переложить на носилки, но затрудняются приподнять, чтобы не повредить рану, Владимир Алексеевич сам через раздробленную ногу перекатился в носилки и был отнесен в морской госпиталь. Чувствуя приближение смерти, он ожидал минуту эту с совершенным спокойствием.

— Скажите всем, — говорил он окружающим, — как приятно умирать, когда совесть спокойна. Благослови, Господи, Россию и Государя, — прибавил он, — спаси Севастополь и флот.

В половине четвертого часа пополудни доблестного адмирала не стало, и войска, верившие в его счастье и необыкновенные способности, с грустью узнали о его кончине.

На том месте Малахова кургана, где убит В.А. Корнилов, был сложен крест из неприятельских бомб и ядер, а сама батарея, по Высочайшему повелению, была названа бастионом Корнилова.

Между тем борьба с английскими батареями продолжалась. Наша артиллерия действовала отлично. Состязание двух противников поддерживалось с особой живостью, как вдруг, в 3 часа 17 минут пополудни, одна из неприятельских бомб пробила пороховой погреб — и страшный взрыв потряс весь 3-й бастион. Начальник артиллерии третьего отделения, капитан 1 ранга Ергомышев, упал замертво, контуженный в голову; начальник бастиона, капитан-лейтенант Лесли, пропал бесследно, и множество нижних чинов разорваны на части. Обезображенные трупы их валялись повсюду, во рву и между орудиями: там груда рук, тут одни головы без туловища. Бастион представлял картину полного разрушения. Вся передняя половина насыпи была сброшена в ров, многие орудия и станки опрокинуты, так что несколько минут бастион не мог производить выстрелов. Затем убыль прислуги была пополнена и выстрелы загремели ожесточеннее прежнего. Соседняя с бастионом батарея Будищева с громкими криками «Ура!» открыла самый частый огонь, наносивший жестокий вред англичанам.

На Малаховом кургане около четырех часов пополудни взлетел на воздух зарядный ящик, не причинивший, впрочем, значительного вреда. Не обращая внимания на взрыв, защитники продолжали вести самую ожесточенную стрельбу, ободряемые примером офицеров и пастырем церкви. Посреди ядер и бомб расхаживал по кургану священник в епитрахили, с крестом в руках, и благословлял прислугу. Более двух часов достойный пастырь не оставлял места боя и не выходил из огня. Одушевляемые его примером, матросы удвоили усилия, и не более как через полчаса после взрыва на 3-м бастионе бомба с Малахова кургана взрывает пороховой погреб на той английской батарее, на которой развевался английский флаг. Взрыв этот был так губителен, что все остальное время англичане могли стрелять только из двух орудий.

Отличное действие нашей артиллерии заставило союзников прекратить бомбардирование города. Выстрелы их становились все реже и реже, а потом и совсем смолкли. Спустя немного времени прекратили свою стрельбу и неприятельские корабли. Выпустив 150 000 снарядов, ядер и бомб, союзный англо-французско-турецкий флот отошел, сам поврежденный, но без всяких результатов, не причинив большого вреда нашим приморским укреплениям.

Так кончился день 5 октября, называемый днем первого бомбардирования Севастополя. Несмотря, однако же, на успех нашей артиллерии, день этот дорого стоит русской армии. До тысячи человек солдат было убитых и раненых; мы потеряли много офицеров, потеряли адмирала Корнилова, но зато доказали врагу, что нелегко будет ему бороться с храбрыми защитниками Севастополя.

Много было совершено в этот день отдельных подвигов, мы приведем некоторые из них:

1) 29-го экипажа боцман Алфимов состоял комендором при бомбическом орудии на 4-м бастионе и неустанно наводил свою пушку на 2-ю амбразуру французской батареи. Неприятельское ядро оторвало ему ногу; Алфимова понесли на носилках. «Стой! — крикнул он. — Эй, Семен, поди-ка сюда». Подбежал матрос, занявший место комендора. «Слушай! — говорил раненый, — если ты мне к вечеру не подобьешь второго орудия, я приду и поссорюсь с тобой... Ну, теперь пошел, неси на перевязку».

2) Бутырского пехотного полка денщик Федор Аверьянов нес во время бомбардирования полную миску со щами для своего офицера, у которого собралось несколько товарищей. Аверьянову надо было пройти через большую площадь у Корабельной слободы, на которой ложилось такое множество неприятельских снарядов, что еще долго после бомбардирования все это пространство было усеяно ядрами и нелопнувшими бомбами и гранатами. Бомбы и ядра падали со всех сторон, но усердный денщик устремил все внимание на миску, и только искоса поглядывал на падавшие снаряды. Дойдя до землянки, в которой сидели офицеры, он тщательно поставил щи на лавку и, перекрестившись, сказал: «Ну, слава Богу, не пролил».

3) 5 октября утром капитан 1 ранга Керин крикнул своему денщику: «Михайло, чая!» «Ваше высокоблагородие, — отвечал денщик, — чая не будет, ядро снесло трубу с самовара». «Пошел, — сказал капитан, — и как хочешь, а чтоб был чай!» В это время летела мимо корниловского бастиона неприятельская ракета. Увидев ее, денщик сказал: «Сейчас будет!» и бросился бежать по направлению ее полета. Через несколько минут исполнительный матрос устанавливал железную гильзу ракеты на пораненный самовар своего капитана.

4) На 3-й бастион упала огромного размера английская бомба и, крутясь, грозно шипела возле собравшейся толпы матросов. «Не сердись, толстуха, — сказал один из них, — никого не испугаешь. У меня теща сердитее тебя, а я и ее не боюсь», — и с этими словами залепил трубку бомбы грязью.

Примечания

1. Для потопления были назначены корабли: «Три святителя», «Уриил», «Селафаил», «Варна» и «Силистрия»; фрегаты «Флора» и «Сизополь».

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница


 
 
Яндекс.Метрика © 2024 «Крымовед — путеводитель по Крыму». Главная О проекте Карта сайта Обратная связь