М. Г-ко. «Каховка»¹

После занятия красными 25 июля 1920 года так называемого Каховского плацдарма у Днепра, положение Русской Армии значительно ухудшилось. Высшее командование предпринимало многочисленные попытки отбить этот плацдарм у неприятеля обратно, но огромный численный перевес противника позволил ему всегда парировать удар. Рассказ начинается именно с одной из таких попыток овладения каховским плацдармом, предпринятой в сентябре 1920 года.

...Страшное место эта Каховка! В какую сторону от нее ни пойти, куда ни глянуть — всюду одна и та же желтая, выжженная солнцем степь с ее невысокими бугорочками и крошечными балочками. И всюду у этих бугорочков и в этих балочках жуткие кровавые следы бойни: ободранные красные конские трупы и костяки, свеженасыпанные холмики с крестиками и без крестиков и тяжелый удушающий запах из снятых, либо еще стоящих, сильно перезрелых и выколосившихся хлебов...

Стало известно, что назначено решительное наступление и что Каховку надо взять во что бы то ни стало и как можно скорей...

Под самый вечер рысью выезжаем на позицию из хуторка, где стояли пару дней в резерве. Местность за хутором сразу меняет свой вид: почва становится совершенно песчаной, начинаются сплошные заросли. Длинными тоненькими полосками, то поднимаясь на холмики, то пропадая где-то в ложбинках и, наконец, совершенно исчезая в помутневшей от надвигавшейся мглы дали, кое-где чернеют виноградные ряды и садики одиноких, разбросанных, еще уцелевших или уже разрушенных хуторков. Мы останавливаемся у одного из них. Слева от нас по буграм вспыхивают один за другим разрывы тяжелых неприятельских снарядов и грохот стоном стоит по долине. Здесь устанавливаем пушки и располагаемся ночевать. Но уже часа через три будят, и вслед за пушками по тяжелой песчаной дороге мы идем еще с версту дальше. В какой-то глубокой глухой балке команда «Стой!» и «С передков!». Останавливаемся рядом с другой батареей, берем ее «установки», подкапываем хобота орудий и складываем у каждого из них снаряды. Темный горизонт слева вдруг вспыхивает длинными бледными огнями. Раз, другой, третий... Балка ужасающе гремит, и снаряды соседней батареи с воем уносятся куда-то в пространство. Наши орудия тоже щелкают замками, и из темноты доносится знакомый хриплый голос старшего офицера: «Ор-рудиями правое, гранатой, огонь!» Огни и грохот слепят и заглушают все. Кажется, все небо полыхает теперь белыми огнями вспышек. «Номер-ра, заготовить десять гранат! Пять секунд выстрел!..» Мы знаем, что пехота подходит теперь к большевистским окопам и проволоке, которую мы штурмовали и брали уже, по крайней мере, раз пять. Брали или почти брали, а вслед за тем отходили обратно, обойденные целыми полчищами с других сторон... Неужели не удастся и теперь, неужели не возьмем и на этот раз? Если не возьмем, неужели отходить снова?.. Нет, что угодно, только не это!

Нервы напрягаются до предела, — в общем хаосе не слышно, не разобрать уже ни команды, ни свиста подлетающих большевистских снарядов, ни собственных слов. Яркое пламя вспышек с резким чередованием ночи слепит глаза почти до потери зрения, чуть различаешь лица возле стоящих людей. Сколько это длится: минуты, часы или уже и того больше? К орудию больно прикоснуться, при откате на полозьях его от жары потрескивает масло...

Вот начинает светать. Куст лозы, за которым стоит наша пушка, сразу вынырнул теперь перед глазами, — на темных листьях его поблескивают капельки росы...

Но что же дальше, что принесет нам утро? Проходит час и больше, — становится совсем светло. Мы стреляем почти на тех же установках, прицелы колеблются разве что на 10 делений, а большевики ураганным огнем бьют по всем окрестным виноградникам и хуторам. Впереди, где у Днепра нависло молоко тумана, целой бурей бушуют пулеметы: их расслышать только сейчас в перерывах грохота пушек. А дальше, верно, уже на другом берегу реки, в небе кверху ползет свинцово-белый шар — большевистская колбаса... Сердце сжимается болью: ясно, что атака не принесла никаких перемен...

Серый, чисто осенний денек с припухлым свинцовым небом, от поры до времени сыпет мелкий дождь. На батарее бледные от бессонной и тревожной ночи лица, как-то не хочется ни говорить, ни думать, вот только бы забыться где-нибудь под кустиком на полчасика да вздремнуть. Но проклятый дождь...

В полдень привозит кухня жиденький борщ без хлеба, часа через два прибывает и хлеб. Да не хочется даже и есть... К вечеру человека четыре нас офицеров идем на наблюдательный пункт. Я должен с наступлением ночи пробраться к цепям нашей залегшей пехоты, чтобы назавтра корректировать оттуда огонь батареи, капитан Г. с Л. остаются на Пункте. В. должен наладить связь. От бугорка к бугорку, от ложбинки к ложбинке, завязая в сыром и влажном от дождя шуршащем песке, шагаем друг за другом, забираясь в густые темно-зеленые виноградники, подтыканные палочками по кустикам, окопанные землей. На ходу нагибаемся, приподнимаем кверху широкие намокшие листья, срываем и жуем черные кисти чудных зернистых ягод. Батареи молчат, только от поры до времени щелкнет вдруг впереди то там, то здесь легкий сухой удар и провизжит стороной пуля.

Вот ползем на высокий песчаный бугор, а дальше идти некуда, — за кустом осторожно устанавливаем трубу и начинаем пристреливаться, готовимся к завтрашнему дню. Едва батарея дала два-три выстрела, большевики начинают отвечать одной тяжелой пушкой. Грохочущие разрывы ее снарядов ложатся у самой нашей батареи, поднимая громадные черные столбы дыма и давая от себя в потемневшем воздухе массу искр. Поневоле замолчали: вечерняя темнота слишком выделяет вспышки наших орудий и указывает нашу позицию. Лежим на бугре, пока не темнеет совсем. Теперь я встаю, прощаюсь и иду с бугра вниз. Внизу опять густой и мокрый виноградник... Двигаюсь только ощупью, стараясь не терять направления и помня, что должен Прийти сперва к маленькому беленькому домику, который так ясно видел до темноты с бугра. Где-то дальше за домиком и должна лежать наша цепь. Я иду минут пять, потом десять, — винограднику нет конца, а домика не видать. Останавливаюсь, прислушиваюсь, силюсь разглядеть темноту, силюсь хоть что-нибудь увидеть... Чуть шелестят виноградные листья, да где-то каплет с листа на лист вода... Сердце сжимается: ну, а вдруг потерял направление и вышел не к домику, а куда-нибудь вбок? Обостренный слух различает какой-то необычайный шелест: шаги... Да, идут. Беру в руку свой карманный браунинг — единственное имеющееся у меня оружие — и двигаюсь вперед.

— Кто идет?

Ясно слышу по оклику, что офицер. Еще через пару минут ложусь рядом с пехотным телефонистом в песок, подкапываю его впереди себя поданной мне лопаткой и вызываю батарею. Отвечает Г. Сговариваемся на случай тревоги ночью о сигнальных ракетах, о связи с батальоном и пр. «Ну, значит, до завтра, спокойной ночи!» — «Спокойной ночи!..» После полчаса беседую с пехотинцами и вдруг как-то незаметно для самого себя засыпаю, уткнувшись головой в песок...

...Просыпаюсь от какой-то непонятной тряски — да, меня крепко трясут за плечи. Сделав усилие, открываю глаза: телефонист докладывает, что меня вызывает командир батареи. Беру трубку. «Снимаемся, отходим прямо на Ч., так как красные обошли нас с северо-востока. Вернитесь сейчас же на батарею. Пехота получит распоряжения от своих...».

Итак, снова отступаем, снова у Ч.!.. Меня облегают тяжелые мучительные мысли... Встаю, иду к ротному проститься и прежним путем через песчаный бугор возвращаюсь на батарею. Орудия уже стоят в запряжках, и минут через десять мы снимаемся и отходим...

...И вот опять Перекоп. Я давно его не видел. Не думалось мне уже, что я буду опять целыми днями видеть его перед собой, как бывало это так в прошлом. Но вот он опять...

Какое жуткое, страшное зрелище! Да ведь это подлинно царство смерти, царство разрушения, хаоса и могил! Ни единой души, ни единого живого существа. Словно черепа мертвецов с зияющими глазными впадинами, глядят крутом белые остовы разрушенных домов, страшно чернея своими оконными нишами и отверстиями выбитых дверей. Всюду груды камней, кирпича, мусора и глыбы обожженной, спрессованной в местах падений снарядов землей, а крутом целые бесконечные лабиринты колючей проволоки, рогатин и застав. Где-то слева, в стороне, над всем этим хаосом поднялась ввысь и словно повисла в воздухе своим оторванным снарядом утлом белеющая колокольня церкви с куполом и золотым крестиком наверху. Крестик высоко и ярко блестит... Тишина. Тишина смерти и сотен могил...

За перекопским валом становимся на позицию и начинаем пристрелку. А на другой день с самого рассвета большевики тучами лезли уже на нас, и скоро новые сотни могил прибавились к прежним, раскинутым по степи у Перекопа...

Недели две была полная тишина, но это была страшная тишина перед бурей. Это чувствовалось, об этом говорило решительно все.

С наблюдательных пунктов наших батарей изо дня в день видели мы огромные подходящие колонны свежих сил большевиков. В стереотрубу при хорошей видимости можно было отчетливо различить отдельные группы пеших, всадников и запряжки орудий...

Ждали каждый день, ложась с темнотой по своим землянкам, что с рассветом завтра начнут они лезть опять. Ждали спокойно и сосредоточенно, твердо зная, что конечной победы над нами врагу не достичь. На батареях сложили груды снарядов, ежедневно поверяя и разрабатывая пристрелку, на валу пехота хлопала пулеметами, почти каждую ночь выйдя на разведку, но пока была тишина.

— Знаете, М.Г., — сказал мне как-то вечером отдежуривший весь день на наблюдательном пункте В. — Сегодня видели у них колонну артиллерии верст пять длиной...

Вечер был тихий-тихий, мороз отчаянно крепчал. Мы постояли, поговорили еще, и я простился.

...И вот началось... Было еще совершенно темно и даже далек был час рассвета, когда они начали бить. Нас большинство не спало, и все тотчас же спокойно без команды начали собираться и подходить к пушкам. «Началось... Ну, началось...» — слышно было только по отдельным группам.

Огонь противника непрерывно возрастал, снаряды по самым разнообразным направлениям и сразу буквально десятками выли и рвались кругом. На рассвете всюду стоял уже один сплошной и ни на секунду не прерывающийся грохот, и огромные клубы черных разрывов стыли и висели, почти не расходясь, в неподвижном морозном воздухе. Передняя цепь большевиков лежала уже у нашей проволоки, скошенная почти целиком. Подойти другим цепям не было никакой возможности, и казалось, участь сегодняшнего боя уже бесповоротно решена; но снаряды все сыпались и сыпались на вал, за него и у проволоки, сыпались дождем, не переставая ни на минуту. Вот целая «очередь» гранат ложится прямо перед батареей, вот еще ближе сбоку от нее, вот почти у щитов орудий... В следующую секунду батарея закрывается густым дымом, — за ним не видно даже соседних орудий... Новый свист подлетающих снарядов, но грохот уже где-то в стороне, справа, еще раз — и еще правей. Минуло. Облегченно вздыхаем. Но работа наша не остановилась ни на минуту, за орудиями не дрогнул никто.

Уже давно полдень, уже мы почти вовсе не стреляем, — целей почти и нет, — но противник и не думает стихать. По дороге за батареей тянутся повозки с ранеными и убитыми на валу, с каждым часом число их непрерывно растет. У нас в батарее пока что только несколько раненых, в большинстве легко. Да и вся батарея состоит из полусотни людей, — передки и зарядные ящики позади в резерве, — отходить не думает, конечно, никто.

Только далеко после заката, в полной темноте стало, наконец, стихать. К частям покатили, рассыпая по дороге горячие угли, кухни и повозки с продуктами, и измученные голодные люди начали есть и отдыхать...

Среди ночи будят. Приказано сниматься с позиции и отходить. «Не ужели на Юшунь? И почему?» — слышатся кругом расспросы. По рядам приказание не курить и соблюдать тишину. Говорят, что отходим просто потому, что на Перекопе мы прикованы и не имеем возможности маневрирования, у Юшуни же якобы великолепная позиция с полной возможностью маневренных движений, которую еще не так давно хорошо использовал второй корпус. Но говорят также и о другом: говорят, что накануне красные прорвались где-то справа по замерзшему Сивашу в Карповой Балке и держатся в ней и посейчас. «Мороз вредит нам», — сказал кто-то.

Шли всю ночь, а с утра начали обходить большое озеро, двигаясь уже в обратном направлении, и только к вечеру, когда начало темнеть, спустились в глубокую и широкую долину, с одного края которой приютилась деревня и одинокий хуторок. «Карпова Балка», — услышал я название деревни...

А впереди все время шел ожесточенный бой. Грохот орудий как-то чудовищно гулко звучал в стоячем неподвижном воздухе, и непрерывный рокот пулеметов с отчетливой ясностью доносился еще за добрых три-четыре версты. По дороге бесконечной непрерывающейся лентой ползли навстречу повозки с ранеными и прикрытыми брезентами трупами, тянулись толпы пленных, оборванных, полураздетых красноармейцев.

Расположились в самой деревне, битком набитой людьми. Мороз все крепчал. Рассказывали, что такой мороз был в Крыму только лет 40 назад. Люди развели соломой костры и, сидя кружками, грелись и жевали мерзлый хлеб. Длинная-длинная ночь тянулась мучительно медленно, и так хотелось уже скорее рассвета и дня, хоть и было ясно, что с рассветом снова начнется ад.

Вот, наконец, где-то далеко сзади нас над землей чуть побелело и медленно обозначилась серебристо-белая, вся густо закутанная морозным инеем степь. Кругом потускнели огни, тихо пропали где-то в бездонной пропасти неба звезды, а само оно раздалось куда-то вширь и засерело по бокам... Впереди у завала, за которым мы проводили ночь, откуда-то показалась кучка людей. Все больше и больше, они идут, по-видимому, прямо к нам... Что это? Да ведь это они, красные. Уже доносятся их голоса, уже слышен их крик: «Белые, сдавайся, сюда, к нам!..» Мы бежим к батарее. Ярко-ослепительная полоса огня у жерла одного из наших орудий уже метнулась вперед, грохотом заглушая крики. Вслед за разрывом затихло все и только потом доносится какое-то «а-а-а»... Видно, как цепь ложится, как отдельные люди в ней отбегают к стороне. Пули сыплются теперь оттуда целым дождем. Наше орудие продолжает стрелять, к нему присоединяется другое, а кругом во все стороны неистово летят передки и уносы, волоча за собой убитых коней, падают и ползут по земле люди и перемешались крики команды и вопли раненых. Слева начинает строчить пулемет. Пули со скрежещущим визгом бьют в щиты орудий, косят заиндевевший степной бурьян... Снимаем замки и отбегаем к другому концу села. Нам навстречу подходит уже резервная цепь и развертывается лава кубанцев. Красные отходят, беспорядочно рассыпаясь во все стороны, и через четверть часа мимо нас проходят новые толпы захваченных в плен. Собираем уцелевших, но, увы, немногих людей, передки, берем пушки и кое-как тянемся в ближайший резерв. Бой уже кипит вокруг в полном разгаре...

Истощенные огромными тяжелыми переходами и непрерывными перетасовками, лишенные вследствие этого своих оторвавшихся, а частью и потерявшихся обозов, а потому в эти дни буквально голодающие части с совсем поредевшими рядами в день несколько десятков раз отбивали отчаянные атаки красных, тая буквально по часам... Это был уже четвертый день кошмарной схватки не на жизнь, а на смерть. Нервы и сознание притупились до полного равнодушия ко всему. Казалось, все самое страшное потеряло для людей свой смысл страшного: они шли, падали и умирали или страдали от полученных ими ран, — шли новые и новые, сколько могло лишь туда их идти, и делали то же, что и новые...

А красные бесчисленной черной оравой, громадой давящей массы лезли к нашим окопам и проволоке и, скошенные, падали в высокий, серебристый от инея степной бурьян, и страшными гирляндами висли на этой колючей проволоке с остекленелыми глазами ужаса и кошмарных мук. На место погибших гнались все новые и новые их орды, — им не было конца. Они лезли и ночью, и днем, и на рассвете, и на вечерней заре, почти буквально не переставая лезть. Лезли на спящие от неимоверной усталости заставы и посты, на бьющие в упор пушки, на скачущую на них лаву кавалерии — лезли, чтобы погибнуть, — и гибли без числа.

Это начинает походить на какой-то гимн смерти, на сознательное убийство, но не на войну. И вот в одном каком-то месте остатки докатившейся до нас, не уничтоженной оравы прорвались и заняли наш окоп. Отходить было можно только в море...

...Итак, России для нас нет. Сзади нас расстилалось Черное море, впереди — Босфор, а справа раскинулся огромный, такой красивый издали Константинополь... Был голод, душила кошмарная грязь пароходных трюмов, душила беспомощность и нищета. Не сдавалась только душа: верила, что вместо нас, сбитых, борьбу будут вести другие и будут вести до тех пор, пока на лице России не сгинет подлая красная сыпь...

Примечания

1. Впервые опубликовано: Часовой. 1931. Февраль. № 55.