X. Затопление кораблей

«Москва горела, а Русь от этого не погибла. Напротив, стала сильнее. Бог милостив! Конечно. Он и теперь готовит верному Ему народу русскому такую же участь».

(Слова адмирала Корнилова).

Утром 9 сентября адмирал Корнилов собрал военный совет из адмиралов, флагманов и капитанов. Он обратился к собравшимся с такими словами:

— Армия наша отступает к Севастополю. Неприятель легко может занять южные Бельбекские высоты, распространиться к Инкерману и к Голландии, где еще не кончена постройка оборонительной башни, и, действуя с высот по кораблям эскадры Нахимова, может принудить флот оставить настоящую позицию. С переменою боевой позиции наших судов облегчится доступ на рейд неприятельскому флоту. Если же союзная армия успеет в это время овладеть северными укреплениями, то геройское сопротивление наше не спасет черноморского флота от гибели и позорного плена. Предлагаю выйти в море и атаковать врагов, столпившихся у Лукулла. При счастии мы можем разметать неприятельскую армаду и тем лишить союзную армию продовольствия и подкреплений; при неудаче сцепиться на абордаж, взорвать неприятельские суда и тем избегнуть постыдного плена.

Безмолвно приняли флагманы и капитаны предложение адмирала. Только некоторые робкие голоса выражали согласие. Большинство обдумывали другой смелый план и шепотом сообщали о нем друг другу.

Наконец, среди присутствующих поднялся капитан Варин и решился заговорить:

— Хотя я не прочь вместе с другими выйти в море, вступить в неравную битву и искать счастия или славной смерти, но я осмеливаюсь предложить другой способ защиты: заградить рейд потоплением нескольких кораблей, выйти всем на берег и защищать, с оружием в руках, свое пепелище до последней капли крови.

Все молчали. Адмирал Корнилов понял, что это красноречивое молчание выражает согласие с мнением Зарина.

Но тяжело было черноморцам произнести последнее слово. Многие не могли скрыть душевного волнения и отирали то и дело навертывавшиеся слезы.

Капитан Зарин

Много лет любовью и бескорыстными трудами создавался могучий черноморский флот. Моряки гордились своим званием и высоко чтили его. Неустанными заботами они довели свои корабли до образцового состояния, так что даже иностранные державы завидовали им. Теперь приходилось отказаться от звания моряка, сознать свое бессилие и собственными руками потопить корабли — эти взлелеянные детища моряков — в родном море.

Адмирал Корнилов громко и горячо заговорил против такой меры.

Военный совет не соглашался; слышались такие рассуждения:

— Храбрость офицеров и матросов известна. Флот сумеет с честью умереть, если это необходимо для пользы и чести отечества... Но наш выход в море оставит Севастополь без всякой защиты на жертву неприятелю...

— Если умирать, то лучше на стенах Севастополя, где, может быть, удастся задержать неприятеля до прихода армии, которая, вероятно, не замедлить прийти на помощь.

Адмирал Корнилов, огорченный, расстроенный, прекратил прения и распустил совет. Его звал к себе приехавший князь Меньшиков.

Уходя, адмирал Корнилов с болью в сердце проговорил присутствующим:

— Готовьтесь к выходу. Будет дан сигнал, что кому делать.

В это время князь Меньшиков на южной стороне города встретил командира «Громоносца», в полной парадной форме.

— Откуда вы в таком параде? — спросил князь.

— С военного совета, ваша светлость, — был ответ.

— О чем же там говорили?

— Одни говорили, чтобы выйти с флотом в море, другие предлагали затопить у входа корабли.

— Последнее лучше, — решил князь.

Когда Корнилов явился к князю Меньшикову, изложил мнение военного совета и объяснил свое намерение выйти в море, то главнокомандующий коротко решил:

— По-моему для нас один выход, это — затопить корабли на фарватере.

Адмирал отказался исполнить это приказание.

Рассерженный его настойчивым противоречием, князь Меньшиков сказал:

Затопление кораблей

— Ну, так поезжайте в Николаев к своему месту службы! — и приказал ординарцу позвать вице-адмирала Стажоковича, чтобы ему отдать те же приказания.

— Остановитесь! — вскричал Корнилов. — Это — самоубийство... то, к чему вы меня принуждаете... Но, чтобы я оставил Севастополь, окруженный неприятелем — не возможно!.. Я готов повиноваться вам!

Утром 10 сентября суда, назначенные для потопления, были поставлены на указанные места. Их было семь: пять старых кораблей: «Три Святителя», «Уриил», «Селафаил», «Варна» и «Силистрия», и два фрегата: «Флора» и «Сизополь».

С них спустили брам-стеньги и отвязали паруса.

В это время вдали, на взморье, два неприятельских парохода осматривали нашу позицию. Они увидели, что семь судов вытянулись в линию, но не обратили внимания на отвязанные паруса и спущенные брам-стеньги. Быстро умчались пароходы обратно и, как известно, донесли своему начальству, что «русский флот готовится к бою».

В 6 часов вечера Владимир Алексеевич Корнилов, грустный и задумчивый, вошел на морскую библиотеку и приказал над ее башней поднять русский национальный флаг. Это был условленный сигнал — топить корабли.

В 8 часов вечера на этих кораблях, по морскому обычаю, сыграли зарю в последний раз. Офицеры и матросы были грустны: многие плакали; им жаль было свои корабли, которые должны погибнуть, не померившись с неприятелем в честном бою.

Ночью с кораблей спешно свозили вещи, имущество, — все, что можно, кроме орудий. На рассвете рубили мачты.

Толпы народа, офицеры, матросы стояли на берегу, и не одна горячая слеза скатывалась с ресниц при виде этой печальной картины. Раздавался тихий говор.

— Тяжело, братцы... Все равно, что свой родной дом разорить...

— Кланяются, прощаются, горемычные!..

— Смотри, «Три Святителя» ко дну не идет...

— Не потопить им «синопца-героя»...

— С врагами хотят они помериться!..

В полночь раздался глухой треск, громкое клокотанье воды, и шесть гигантов опустились в море. На поверхности качались мачты, и плавали обломки.

На рассвете видно было, что только один корабль «Три Святителя» все еще оставался на поверхности. Заслуженный ветеран сопротивлялся и, казалось, не хотел итти и расставаться с жизнью. Вода с шумом врывалась в прорубленные отверстия, но корабль качался на волнах и не погружался.

Тогда приказано было пароходу «Громоносцу» подойти и пустить несколько бомб в подводную часть.

— Икону на корабле забыли... Вот он и не тонет, — послышался чей-то голос среди матросов.

— Ну, коли икона его держит, — он ни за что не пойдет ко дну, — ответил другой уверенный голос.

— Два дня, братцы, мы его буравили, 14 дыр сделали... Нет... Не тонет... Вот каков он — этот корабль. «Ерой», — рассказывали матросы в толпе.

На корабле-герое, действительно, была позабыта икона св. Николая Чудотворца. За ней вызвался съездить матрос, достал и привез ее¹.

Корнилов стоял на берегу, окруженный адмиралами, офицерами. У него навернулись слезы, и он проговорил прерывающимся голосом:

— Вот горькое зрелище! Что веками создавалось, — все в один миг уничтожено. Черноморский флот погиб!

Между тем, несмотря на выстрелы «Громопосца», корабль «Три Святителя» все еще упрямо стоял на водах.

Владимир Алексеевич закрыл лицо рукой, отвернулся и сказал:

— Не могу равнодушно смотреть...

Потом «Громоносец» пустил еще бомбу. Корабль зашатался, волны расступилися, и старик-герой пошел ко дну.

Шум воды, треск ломающихся мачт, грохот пушек, катавшихся с одного борта на другой, сопровождали эту борьбу корабля с морем. Выстрелы «Громоносца» больно отзывались в сердцах моряков. Смотря, как тонул корабль «Три Святителя», многие из них плакали навзрыд.

Но долго горевать и падать духом в эти минуты не приходилось.

Грустный и задумчивый, Владимир Алексеевич первый опомнился и пришел в себя. Он обратился к собравшимся со словами утешения:

«Товарищи, войска наши, после кровавой битвы с превосходным неприятелем, отошли к Севастополю, чтобы грудью защитить его. Вы пробовали неприятельские пароходы и видели корабли его, не нуждающиеся в парусах? Он привел двойное число таких, чтобы наступить на нас с моря. Нам надо отказаться от любимой мысли — разразить врага на воде! К тому же мы нужны для защиты города.

«Главнокомандующий решил затопить 7 старых судов на фарватере. Они временно преградят вход на рейд, и вместе свободные команды усилят войска.

«Грустно уничтожать свой труд! Много было употреблено нами усилий, чтобы держать корабли, обреченные жертве, в завидном свету порядке. Но надо покориться необходимости!

«Москва горела, а Русь от этого не погибла! Напротив, стала сильнее. Бог милостив! Конечно, Он и теперь готовит верному Ему народу русскому такую же участь.

«Итак, помолимся Господу и не допустим врага сильного покорить себя. Он целый год набирал союзников и теперь окружил царство русское со всех сторон. Зависть коварна! Но царь уже шлет свою армию, и если мы не дрогнем, то скоро дерзость будет наказана, и враг будет в тисках!»

Мысль затопить корабли можно назвать гениальною, а ее исполнение — одним из крупных подвигов в обороне Севастополя.

Хотя и тяжела была эта жертва для черноморского флота, но для союзников это был страшный, громовой удар.

Когда тот же французский пароход «Роланд», который донес, что «русский флот готовится к бою», снова должен был донести, что семи судов, стоявших поперек рейда, уже нет, а из воды торчат только мачты, что они, вероятно, потоплены и вход в рейд загражден, то английский адмирал Лайонс от досады рвал на себе волосы.

С преграждением фарватера Севастополь перестал быть портом, и его знаменитый рейд, как выразился Корнилов, обратился в озеро, недоступное, впрочем, для неприятельского флота. Город обратился в крепость, а моряки-матросы — в пехотинцев.

Моряк, исполненный горячей любви к родине, чувством святого долга, стал стрелком, артиллеристом, сапером, чернорабочим, не знавшим отдыха ни днем ни ночью в течение одиннадцати месячной осады, под вечным градом пуль и бомб.

Это крутое превращение совершилось точно по мановению волшебного жезла, как в сказке, совершилось на глазах у многочисленного неприятеля, уже подошедшего к Севастополю.

Примечания

1. Эта икона св. Николая Чудотворца находится в настоящее время в музее обороны, в Севастополе.