а) Причины нового колхозного нажима в конце 1920-х гг.

К концу 1920-х советское крестьянство было в целом разочаровано в дееспособности советского режима: не было ни выхода из беспросветной бедности, ни даже уверенности в неповторении очередного голода. Виновником своего отчаянного положения российская деревня считала администрацию, так и не разделившую наследие старого режима «по справедливости». Прежде всего это касалось основной ценности, земли. Именно поэтому в России возобновились внутриселенные переделы (кое-где они и не прекращались). «Вера в возможность справедливого и равного надела толкала крестьян к всё новым и новым переделам» (Шабанов, 1988. С. 63).

Но переделы могли длиться вечно, отбирая силы и рабочее время — это стал понимать и российский крестьянин, всё чаще обращавшийся к властям с просьбой помочь «разобраться». По-прежнему не веря им, мужик видел в посредничестве властей меньшее зло, но советская администрация сумела, раздув внутридеревенские конфликты, постепенно стать незаменимой. При этом она включила остатки бывшей общины в систему власти (в качестве её нижнего звена) и оперлась на неё в своём движении к новому уровню командной системы.

После довольно невысокого урожая 1927 г. и одновременного занижения закупочных цен на хлеб, в условиях нехватки промтоваров, государство заготовило зерна ниже плановых объёмов. Поэтому были повышены нормы обязательной хлебосдачи, но не для всех одинаково: выше всего планка была поднята для зажиточных крестьян. Такое решение было во многих местах поддержано общинными сходами. Июньский же пленум 1928 г. отметил, что на местах начался стихийный возврат к продразвёрстке и к другим чрезвычайным мерам — насильственному сбору хлеба по дворам, массовым обыскам без санкции прокурора, закрытию рынков. Такие меры позволили ликвидировать прорыв в заготовках, но стало ясно, что долговременного действия они не окажут. Нужно было готовиться к тому, что крестьянин в ответ сократит посевы до размера собственных потребностей — что уже и бывало.

В этой ситуации в России снова усилилось колхозное движение. Колхоз давал иллюзию равенства, гарантию отсутствия мироедов, подчинения воле не «начальства», а правления из своих же мужиков, возможности контроля за каждым шагом выборного председателя тоже из местных, своих. Так оно поначалу действительно и было. Возродилась и столь милая сердцу русского мужика уравниловка. Но когда она стала тотальной, распространившись и на записных тунеядцев, когда она превысила мужицкую меру, а председателей стали присылать из района — крестьянин схватился за волосы, но было уже поздно. Вот так, опираясь на общинные, дофеодальные инстинкты, власть загнала крестьянина в новый, невиданной глубины и охвата феодализм.