Всполохи «великой бескровной»

1917 г. стал годом крушения российской монархии. 2 марта 1917 г. император Николай II подписал отречение от престола в пользу своего брата, великого князя Михаила Александровича, но тот отказался встать во главе государства.

Российская монархия прекратила свое существование.

Власть перешла к Временному правительству, сформированному Временным комитетом Государственной думы с согласия исполкома Петроградского Совета рабочих депутатов.

«Великая бескровная» — так в начале марта 1917 г. охарактеризовал Февральскую революцию министр юстиции (а впоследствии глава) Временного правительства, Александр Керенский. Подхваченное и много раз повторенное другими российскими либеральными деятелями, данное утверждение стало едва ли не аксиомой.

В действительности кровь была пролита в первые же дни революции. Начавшиеся 23 февраля 1917 г. забастовки рабочих привели к столкновению с полицией, казаками и солдатами, что стало причиной появления к 26 февраля первых жертв с обеих сторон. Вскоре стараниями побеждавшей в революции стороны в Петрограде начались обыски, грабежи и убийства, перекинувшиеся затем и на другие города Российской империи.

Вот какими запомнил февральские дни в Петрограде сын русского адмирала, героя русско-турецкой войны 1877—1878 гг., наместника Крыма Николая Скрыдлова Алексей Мишагин-Скрыдлов:

«Революционеры сожгли все полицейские участки. И здания горели, словно символические искупительные жертвы, во всех городских кварталах, а толпа не давала пожарным их тушить.

По улицам постоянно проносились грузовики, в которых сидело двадцать — двадцать пять человек с оружием, ехавших кого-то арестовывать или захватывать одно из немногочисленных учреждений, остававшихся верными царю. По дороге эти кочующие трибуны, эти борцы за справедливость воспламеняли народ, раздавали ему оружие и звали за собой.

В ответ с крыш по ним стреляли пулеметы. Это сражались бывшие сотрудники императорской полиции. Зная, что с ними все равно расправятся, даже если они не станут оказывать сопротивления революционерам, они боролись, движимые, скорее всего, не столько верностью режиму, сколько инстинктом самосохранения Скоро они остались единственным контрреволюционным элементом в Петрограде.

В этих уличных перестрелках нередко страдали мирные жители. Особенно частыми подобные инциденты были сразу после отречения императора, когда отдельные воинские подразделения отказывались в это поверить и отбивались от наседавших революционеров. Тогда были ранены и убиты многие прохожие. Скоро у людей вошло в привычку запирать черный ход и пореже выходить на улицу. Те же, кому приходилось выйти на улицу, старались не разгуливать по городу; они шагали в постоянном страхе угодить в перестрелку; когда начиналась стрельба, сразу же падали на землю, прижимаясь к стенам, потому что двери домов оставались запертыми и укрыться внутри было невозможно.

Горели не только полицейские участки. Подожгли несколько дворцов и частных домов. Я видел, как сгорел особняк графа Фредерикса, слугам которого толпа не дала вынести даже свои личные вещи. Перед зданиями архивов разыгрывались безумные сцены: люди бросались в огонь, стремясь спасти свои документы: на право владения собственностью, долговые, свидетельства о рождении; потеря любого из них влекла разорения. Когда загорелся Арсенал, все боялись, что город взлетит на воздух»¹.

Вследствие того, что в первые же дни Февраля восставшими были разгромлены полицейские участки, тюрьмы и дома предварительного заключения, на улицы столицы оказались выпущенными около 20 000 заключенных, из которых 4000 были уголовниками. Оказавшиеся на свободе преступники приступили к своим «привычным» занятиям: воровству, грабежам и убийствам.

Служащие царской полиции сделались объектом настоящей охоты. Разыскивая их, восставшие расправлялись с совершенно случайными людьми, стоило кому-то заподозрить в них переодетых городовых. Вот что писал по этому поводу барон Николай Врангель (отец будущего главнокомандующего Русской армии в Крыму в 1920 г. и одного из видных руководителей антибольшевистского сопротивления на Юге России в годы Гражданской войны Петра Врангеля):

«...Враг отыскался. Этот враг — городовой, "фараон".

Да! Да, городовой, вчерашний еще деревенский парень, мирно идущий за сохой, потом бравый солдат, потом за восемнадцать рублей с полтиной в месяц днем и ночью не знавший покоя и под дождем и на морозе оберегавший нас от воров и разбойников и изредка бравший рублевую взятку.

И с утра начинаются поиски. Тщетно! Городовой бесследно исчез, окончательно куда-то улетучился. Но русский человек непрост; ему стало ясно, что хитроумный фараон, виновник всех народных бед, не убежал, не улетучился, а просто переоделся. И ищут уже не городового в черной шинели с бляхой да шашкой, а "ряженого фараона".

Теперь этот ряженый городовой — "гипноз", форменное сумасшествие. В каждом прохожем его видят. Стоит первому проходящему крикнуть "ряженый", и человек схвачен, помят, а то и убит»².

Далее Николай Егорович приводит в своих воспоминаниях некоторые характерные эпизоды совершаемых восставшими страшных своей бессмысленностью кровавых расправ:

«На Знаменской вблизи нашего дома в хлебопекарню приходит чуйка (длинный суконный кафтан без воротника и отворотов, популярный у мещан, лавочников, приезжих крестьян — Д.С.).

"Ряженый!" — кричит проходящий мальчишка.

Толпа врывается, человека убивают. Он оказался только что прибывшим из деревни братом пекаря.

На крыше дома на углу Ковенского переулка появляется какой-то человек. "Ряженый с пулеметом!" — кричит кто-то. Толпа врывается в дом, но солдат с улицы вскидывает ружье — выстрел. И человек на крыше падает.

"Ура-а! убили ряженого с пулеметом". Как оказалось, это был трубочист с метлой.

<...>

Ряженого городового ищут везде. На улицах, на вокзалах, в домах, сараях, погребах, а особенно на чердаках и крышах. Там, как уверяют, запрятаны ряженые городовые с пулеметами, а "когда прикажут" — начнут расстреливать народ. Никем неуполномоченные люди врываются в квартиры, шарят во всех углах и закоулках и, найдя мнимого городового, его арестовывают, а не то и убивают»³.

Одновременно с полицейскими жертвами революционной стихии стали армейские офицеры. Руководимые различными темными личностями, толпы погромщиков врывались в дома и квартиры, производили обыски и аресты. Пытавшихся сопротивляться или протестовать нередко убивали прямо на месте. Одним из погибших в те страшные дни был генерал-лейтенант, граф Густав Стакельберг (Штакельберг). 1 марта 1917 г. генерала застрелили в его квартире (по другим данным, расправились на улице, отрубив уже мертвому голову). В тот же самый день трагически оборвалась жизнь либерально настроенного сенатора, генерала от артиллерии Александра Чарторийского. Будучи легко ранен при обыске, сенатор был отведен на перевязку в лазарет. Но в скором времени заявившаяся в госпиталь толпа пьяных матросов вытащила генерала на улицу и там убила. Как и в случае со Штакельбергом, после смерти труп Чарторийского был обезглавлен⁴.

Всего в результате разгула анархии в феврале—марте 1917 г. в Петрограде погибло от 1000 до 15 000 человек⁵.

С первых же дней Февральской революции волна насилия захлестнула военно-морские базы Балтийского флота Гельсингфорс (ныне Хельсинки) и Кронштадт.

Вечером 3 марта 1917 г. во время ужина командующему Балтийским флотом вице-адмиралу Адриану Непенину доложили, что на линкорах 2-й бригады «Андрей Первозванный» и «Павел I» слышна ружейная стрельба и подняты красные флаги. Там началось избиение офицеров.

Первой жертвой самосудов на «Андрее Первозванном» стал вахтенный офицер лейтенант Геннадий Бубнов. За отказ водрузить на корабле красный флаг вместо Андреевского и сдать вахту другому офицеру лейтенанта подняли на штыки.

Это послужило началом расправы с другими офицерами корабля. На трапе «Андрея Первозванного» был застрелен и сам начальник 2-й бригады линкоров контр-адмирал Аркадий Небольсин.

Убийства офицеров происходили и на «Павле I». В ночь на 4 марта было убито 16 офицеров⁶, причем некоторые — с особой жестокостью. Так, лейтенанту Николаю Совинскому размозжили кувалдой голову. Эта же страшная участь постигла мичманов Мечеслава Шиманского и Александра Булича. Старший офицер, пытавшийся на верхней палубе образумить команду, был ею схвачен, избит чем попало, за ноги дотащен до борта и сброшен на лед⁷.

Днем 4 марта 1917 г. вооруженные матросы сняли командующего флотом А. Непенина со штабного судна «Кречет» и под конвоем повели на митинг по случаю приезда в Гельсингфорс членов Временного правительства. На выходе, в воротах военного порта, Непенин был убит выстрелом в спину кем-то из толпы.

В Кронштадте толпа матросов и солдат убила главного командира Кронштадтского порта, героя Порт-Артура адмирала Роберта фон Вирена, а труп его бросила в овраг. Революционными матросами был убит и начальник штаба Кронштадтского порта контр-адмирал Александр Бутаков (сын выдающегося русского адмирала Г.И. Бутакова).

Морской офицер Федор Рейнгард рисует в своих воспоминаниях следующую картину гибели адмирала:

«...начальника штаба контр-адмирала Бутакова толпа матросов повела на убийство к экипажу. За ним следовал его сын — гардемарин морского корпуса. Привели туда, адмирала поставили к стенке и начали стрелять. Первыми выстрелами его ранили. Тогда адмирал, погрозив пальцем, сказал: — Плохо стреляете. Вам немцев не победить.

Следующим выстрелом адмирал был убит»⁸.

К 15 марта 1917 г. Балтийский флот потерял 120 офицеров, из которых 76 было убито (в Гельсингфорсе — 45, в Кронштадте — 24, в Ревеле — 5 и Петрограде — 2). В Кронштадте, кроме того, было убито не менее 12 человек сухопутного гарнизона. Четверо офицеров покончили жизнь самоубийством, и 11 человек пропали без вести⁹.

Свыше 600 человек морских офицеров было арестовано. Просидев под арестом до 1918 г., многие из них были расстреляны или утоплены в дни «красного террора».

Никогда, ни в одном из морских сражений Великой войны, командный состав Балтийского флота не понес таких серьезных потерь, как в эти страшные дни.

Со стороны восставших погибло 7 человек. Но если погибших матросов с почестями похоронили на Марсовом поле как «жертв революции», то трупы офицеров, находившиеся в моргах, подвергались глумлению и даже не сразу выдавались родственникам.

Так или иначе, но произошедшие события, повлекшие огромное ослабление, а затем и развал флота, оказались весьма выгодны внешним противникам России. Как справедливо отмечает в своих мемуарах цитировавшийся выше Ф. Рейнгард, в результате самосудов на Балтике погибли «наиболее выдающиеся, высокие патриоты, отличавшиеся благородством, преданные своему долгу и заботливые начальники»¹⁰.

Таким было начало Февральской революции, названной ее сторонниками «великой бескровной».

Примечания

1. Мишагин-Скрыдлов А.Н. Россия белая, Россия красная. 1903—1927. — М.: Центрполиграф, 2007. — С. 125—126.

2. Врангель Н.Е. Воспоминания: от крепостного права до большевиков // Бароны Врангели. Воспоминания. — М.: Центрполиграф, 2006. — С. 225.

3. Указ. соч. — С. 226.

4. Николаев А.Б. Отрезанные головы Февральской революции // http://rusk.ru/st.php?idar=105029

5. Указ. соч.

6. Лобицын В. «Я русской крови не пролью» // «Вокруг света», № 1 (2688), январь 1998 // http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/668/

7. Михайлов В.А., Смолянников С.А. Дорога в бессмертие. Путь к последнему причалу: ист. сб. о трагедии Белого Движения осенью 1920 г. и эвакуации из Крыма. — Киев.: 2010. — С. 43.

8. Рейнгард Ф. Из воспоминаний. 1917—1918 // Публикация и вступительная заметка Натальи Владимировой // «Звезда», 2008, № 7 // http://magazines.russ.ru/zvezda/2008/7/re10.html

9. Михайлов В.А., Смолянников С.А. Указ. соч. — С. 46.

10. Рейнгард Ф. Указ. соч.