в) Проблема свободы и воли

В 1917 г. мятежная толпа стала несравненно более опасной, чем в начале крестьянской войны. Не только тем, что была обильно снабжена самым современным оружием и боевым опытом, что привыкла к крови за годы войны, но и тем, что обладала каким-то подобием программы. А это могло затянуть бунт на неопределённое время — до её выполнения. Требовались же ей какие-то мифические «земля и воля».

Другое дело, что воля нужна была для того, чтобы «свободно» замкнуться в несвободе, беспрепятственно возродив на Руси её исконную деспотическую общину, уйдя в уютно-герметическую соборную идеологию. Но это в лучшем варианте, при наличии желания что-то создать. В худшем же «воля означала необузданность, право на буйство, гулянку, поджог. Она была абсолютно разрушительным понятием, актом мести по отношению к силам, которые извека терзают крестьянина» (Пайпс, 1994. С. 206). Как показало время, осуществился именно худший вариант, причём в число «терзателей» попали все: не только всё несельское население, чужаки, но и свои же, деревенские соседи. Тут речь шла о воле, а не об осознанной свободе, предполагающей, как известно, не только права индивида, но и некоторые его обязанности по отношению к окружающему миру. В отличие от воли, от ничем и никем не сдерживаемого личного (в худшем случае — коллективного) произвола. Свидетельница самого чистого, нестеснённого, незамутнённого посторонним вмешательством проявления этой воли записывала возникавшие при этом мысли: «Немилосердна эта тяжесть свободы, навалившаяся на вчерашних рабов. Совесть их ещё не просыпалась, ни проблеска сознания нет, одни инстинкты: есть, пить, гулять... да ещё шевелится тёмный инстинкт широкой русской вольницы» (Гиппиус, 1917. С. 84).

А вот гораздо более раннее замечание, скорее даже пророчество: «В понятии нашего народа свобода есть воля, а воля — озорничество. Не в парламент пошёл бы освобождённый русский народ, а в кабак побежал бы он пить вино, бить стёкла и вешать дворян, которые бреют бороды и ходят в сюртуках, а не в зипунах...» (Белинский. Т. I. С. 92). Значит, опять же истреблять ненаших. Это пророчество неплохого знатока русского народа, сделанное за 80 лет до Октябрьской революции, начало сбываться весной 1917-го.

В предшествовавшие 1917 г. десятилетия был худо-бедно достигнут определённый уровень и товаро-денежных отношений в провинции, и всероссийского рынка. Драма заключалась не в абсолютной высоте этого уровня (не очень впечатляющей, кстати), а в том, что он был искусственным, подогнанным под Европу. Ведь он не сопровождался параллельным развитием соответствующей системы ценностных приоритетов во всей толще населения страны, в его психологии. Такое системное несовпадение выражалось в массовом неприятии новых явлений, идеализации народной массой старых, близких к натуральным экономических и социальных отношений, что вызывало спорадические вспышки открытого сопротивления новизне. Но совокупность этих мужицких волнений в форме пульсирующей или эстафетной крестьянской войны не могла снять ощущения постоянного психологического дискомфорта, внутреннего раздражения села. И внешняя, то есть мировая война, безусловно его усугубила.

Таким образом, это раздражение со временем становилось лишь острее, превращаясь в открытую ненависть к источнику психологического дискомфорта: чиновникам, правительству, царю, городу (то есть не-селу) как к совокупному воплощению Зла. Не находя достаточно свободного выхода, эта ненависть копилась до критического момента, за которым может следовать лишь взрыв.