б) Практическая цель ликвидации

Но дело было, конечно, не в том, как этих мужиков назвали, а в том, что с ними собирались делать. Перспективы были тут самые неутешительные: уже исчерпавшая свои возможности практика репрессивного раскулачивания отдельных семей (то есть по выбору, по доносам и так далее) должна была выйти на новый уровень как по количеству жертв сплошного раскулачиванья, так и по степени «классового» озверения. Первого февраля 1931 г. В ЦИК и СНК СССР, очевидно, опасаясь некоторой нерешительности на отдельных местах, полностью отпустили вожжи не только карательным органам. Было издано новое Постановление, чья суть ясна из одного только названия: «О предоставлении краевым (областным) исполкомам и правительствам автономных республик права выселения кулаков из пределов районов сплошной коллективизации сельского хозяйства».

То есть крымским властям, республиканским и низовым, «давали» права, которыми они не год, не два, а десяток лет пользовались как хотели, а именно свободу вершить суд и расправу над местным населением, в особенности над крымскотатарской деревней. Поэтому отложим этот малоинтересный документ в сторону, выписав оттуда лишь небольшое уточнение. Оно касалось того, что именно нужно делать, если человека требуется убрать быстро и без огласки. Кремлёвские разработчики кампании втолковывали: в таком случае жертву надо отнести к «контрреволюционному активу», после этого с ней можно делать что угодно, не опасаясь никакой прокуратуры. Если дело может подождать, то кандидатов на высылку лучше собирать в категорию «наиболее богатые», и наконец, «остальные» могут ждать своей очереди какое-то время — по усмотрению органов.

Необходимую ясность регулярно вносила «Правда». Центральный орган партии коммунистов доступно, понятными народу словами раскрывал значение и терминов, и будущей политики: с попавшими на классовый прицел крестьянами следует отныне обращаться так, «как обращались в 1918 г. с буржуазией. Кулаков-вредителей, активно сопротивляющихся строительству нового, надо отправлять на Соловки» (П. 21.01.1930). В этой цитате два интересных момента. Первый: крестьян, «свой» народ, основу державы, приравнивают к буржуазии 1918 г., то есть, по тому времени — к военному противнику¹.

Второй момент: от хлеборобов, садоводов или виноградарей ждали силовых действий («бешенного сопротивления» — ГААРК. Ф. Р-663. Оп. 3. Д. 33. Л. 127), которые почему-то даже предположительно не грозили со стороны других профессиональных групп — например, парикмахеров, рыбаков или каменщиков.

Не означало ли это, что Москва заранее, ещё до кровопускания деревне, проговорилась о готовящемся преступлении, о намерении даже не спровоцировать, а напрямую вызвать своими действиями соответствующее противодействие, и заблаговременно готовила в населении враждебное отношение к крестьянину, и сочувственное — к карателям?

Конечно, по отношению к огромной массе жертв «ликвидации класса» возможен подход не только по профессиональным их признакам, но и чисто социальный: ведь они якобы отличались от остальных не только своей специальностью, но и имущественно, своим достатком. Но, во-первых, средний раскулаченный жил, как мы помним, ещё по ленинскому определению отнюдь не лучше столь же высококвалифицированного рабочего, и уж точно хуже, чем преследовавшие его райкомовцы или сельсоветчики. А во-вторых, он работал и тяжелее и дольше, — что такое крестьянские ненормированные день/ночь, представляют все.

Таким образом, партия ставила перед своими штатными и добровольными пропагандистами нелёгкую задачу. Они должны были привести народную массу в такое состояние, чтобы она уважала партийного председателя сельсовета (материально обеспеченного благодаря речам с трибуны и доносам) и страшилась любого зажиточного крестьянина, будь он даже кристальной честности и ангельской доброты. Повторяю, это было нелегко в городе, и чрезвычайно трудно в деревне, где все на виду друг у друга.

Как, к примеру, можно было добиться от жителей Отуз, чтобы они перестали уважать всем известного Хайредина Зевадина, который, получив в 1923 г. 450 кв. саженей запущенного виноградника, не имея ни гроша за душой, в течение нескольких лет увеличил на той же площади число лоз вчетверо, стал снимать урожай в 500 пуд/га — и всё это без химии, без механизации, вручную перебирая камни, без конца окучивая и обрезая лозы, перекапывая и поливая солёным потом сожжённую солнцем землю? Теперь этого труженика, загодя объявленного «кулаком» (НД. 1928, № 4. С. 7), делали прямым преступником.

Это очередное Постановление переворачивало мир в глазах крымскотатарского крестьянина вверх ногами. Добро становилось злом, трудолюбие — преступлением, самые работящие — кулаками². В наступавшем сплошном, непроглядном терроре исчезали все привычные ориентиры, кроме внутренних. Но тогда-то и проявилась их сила — опираясь на них, на собственное подсознание, идя в опустившемся на Крым мраке, крымцы совершали поступки редкого благородства в смертельной опасности. Они продолжали, как и раньше, заступаться за кулака!

Примечания

1. Впрочем, в Крыму большевистская пропаганда рисовала действительно жуткий образ кулака-бандита, и иногда это оказывало действенное влияние, особенно на молодёжь. Через много лет эти наветы, стоившие свободы и жизни десяткам тысяч крымско-татарских крестьян, вновь сочувственно приводятся в истории крымских коммунистов. Согласно этому исследованию, только за январь—октябрь 1930 г. в Крыму было «зафиксировано 104 массовых (выделено мной. — В.В.) антисоветских выступлений и 60 случаев террора» (Очерки Крым ОГЮ, 1981. С. 135).

2. Любопытно и обратное искажение истины: стало принято называть откровенное головотяпство (в колхозе Уянды) или безделье (Колхоз Сабанчи, бригада Куртаметова) «кулацким методом работы» (ЗВУ. 29.07.1933; 26.08.1933), что было явной несправедливостью по отношению к кулаку.