Стихи Михаила Дудина в Чеховском доме

Накануне Международного дня музеев, 16 мая 1982 года, на Белой даче прошел литературный вечер. Гвоздем программы, по замыслу, должен стать Михаил Александрович Дудин, который отдыхал в Доме творчества писателей имени Чехова. В четверг, 13 мая, я поднялся к столовой, где кончался обед, и высматривал в толпе Дудина. Был разгар майского цветения, и почему-то оказалось, что ярче всего выделяются многочисленные «иудины» деревья. Цветут они анафемски красиво, ветки густо облеплены соцветиями розового, фиолетово-сиреневого цвета, — так густо, что самих ветвей и не видно. По словам Юрия Скобелева, «иудиными» из прозвали за то, что на таком дереве якобы повесился христопродавец Иуда Искариот.

Дудин сидел на лавочке возле спального корпуса: худощав, волосы откинуты назад, клетчатая безрукавка расстегнута до пояса, в руках желтая палочка — вырезана из свежей ветки. Дудин любил постоянно что-нибудь строгать — это я заметил и позднее. Заведующая библиотекой представила меня, я присел рядом и начал, как принято у интеллигентов:

— Видите ли, Михаил Александрович...

Он сразу перебил меня какой-то рифмованной скороговоркой, и, увидев мою смущенную улыбку, сказал, что «агитировать» не надо. Придет и выступит. А чтобы я не обижался, что не дали договорить, Михаил Александрович заглянул мне в глаза своими серыми глазами и мягко положил ладонь на мою руку.

Было интересно разглядывать его лицо — сравнивал с худощавым узколицым пареньком, каким он снят на фотографии в Таллинском музее Балтийского флота. Недавно я летал в Эстонию, добывал оборудование для литературной экспозиции, заходил в музей. Там есть раздел, посвященный героическим защитникам полуострова Ханко. Эти бесшабашные ребята в матросках сочинили ерническое «Письмо фельдмаршалу Манштейну» — издевательскую эпистолу в духе и стиле знаменитого «Письма турецкому султану».

Я рассказал об этом Дудину, он встрепенулся, глаза лукаво прищурились:

— Что, и письмо в экспозиции?

— Нет, только отрывки...

Разговор завязался. Чувствовалось, что Михаил Александрович не любит формальных разговоров, не любит людности. А вокруг стал собираться народ. Дудин предложил одной даме познакомиться с директором Чеховского музея... Оказалось, мы уже знакомы: накануне я читал лекцию о Чехове для участников театрального семинара. Дама растянула лицо в подобие улыбки и заметила, указывая на расстегнутую рубашку:

— Судя по дачному виду, непохоже, что вы тут пишете!

— Не ширинка же расстегнута, — парировал Дудин.

Дудин повернулся ко мне и заговорил об отношениях Чехова и Бунина. Духовное родство двух писателей, по моим наблюдениям, волнует большинство собеседников-литераторов. Чем это объяснить, не знаю. Может, нынешняя разобщенность литературной братии заставляет искать примеры нормальных, человеческих отношений? Тогда дружба Чехова и Бунина, действительно, недостижимый идеал... Неравнодушно говорил Михаил Александрович. Его интересовали не переклички в тематике или стилистике — именно их глубинное сродство. Он вспомнил книгу Гейдеко, где немало наблюдений о взаимоотношениях писателей. Я рассказал эпизод про Паустовского — тот именно в чеховском саду, на «горьковской скамейке» узнал о смерти В.Н. Муромцевой-Буниной. Прочитал отрывок из стихотворения Бунина «Художник» — оно написано так, как будто Бунин сидит на этой же скамейке и смотрит на сад и дом Чехова.

На вечер Дудин пришел в сопровождении В.Я. Виленкина, профессора Школы-студии МХАТ. Был в светлом с голубым отливом костюме, в рубашке без галстука, в простых сандалиях. В руках держал два номера журнала «Нева». Прошли в сад, посидели на «горьковской скамье». Я спросил, не вспомнился ли кто-то из дорогих людей. Дудин помнил об истории с Паустовским и через паузу сказал: «Мы были здесь с Павлом Нилиным...»

Публика разместилась в верхнем дворике на скамейках и банкетках, которые принесли из зала. Стол для гостей поставили возле парадного крыльца. За стол сели директор Шевцов, Дудин и Виленкин. Я с фотоаппаратом заходил с разных сторон и делал снимки. Дудин сидел, наклонившись вперед, — дворик имеет покатость к крыльцу и сидеть прямо неловко. Стругать палочку было бы неудобно — Дудин время от времени поднимал плоскую гальку и что-то рисовал. Кстати, у Чехова есть такая галька с автографом.

Читал Дудин с листа, извинившись за память. Надел толстые дально-зоркие очки. Иногда поднимал руку и делал сильное движение. Голос у него распевный, эпический, но иногда он как-то странно выделял слова. «Чувствовал». Не так, как произносится обычно — «чуствовал», именно — «чу-в-ствовал». Может, для того чтобы позвучали все три плавных звука «в». Когда читал стихи, вдруг три раза протрубил низкий бас теплохода. У Дудина здесь был текст о гудке паровоза... Таким же аккомпанементом было «у-ху-хуканье» сизой птицы, сидевшей в ветвях кедра, — горлицы. После «Подорожника» ему зааплодировали. Дудин остановил движением руки и декламировал дальше.

Перед вечером я специально сходил в библиотеку и прочитал в журнале «Огонек» подборку стихотворений Дудина. В одном стихотворении, как мне показалось, есть сбой ритма — лишнее слово. Я проверил по ударениям — все в норме, хороший четырехстопный ямб с пиррихием. Дудин читал и это стихотворение — звучно, ритмично, нараспев. Видимо, у поэтов есть своя логика, которая делает ритмичной любой ритмический алогизм. Вот, читаю стихотворение о женщинах — на взгляд, страшный сбой ритма и рифмы, — а в исполнении Дудина все ровно и ясно.

Перед чтением стихов Михаил Александрович сказал несколько слов о музейном празднике. Музеи помогают понять прошлое, без которого невозможно понять настоящее и будущее. Чехов — писатель, который искал не различия, а сходство в людях. Этим он близок и нам, и тем, кто придет после нас. Тут я понял, что вопросы о сходстве Чехова и Бунина были неспроста. Идея сходства, родства, а не различия людей занимала тогда ум поэта, мирно сидящего на скамейке у спального корпуса в расстегнутой до пояса клетчатой рубашке.

В самой биографии Дудина было нечто, что вносило что-то неуловимо чеховское. Оказывается, его дед Павел Иванович, как и дед Чехова, был крепостным крестьянином... Прожил он до 96 лет, учил юного Мишу грамоте по книге Мильтона «Потерянный и возвращенный рай».

На вечере выступил Виталий Яковлевич Виленкин, человек из окружения О.Л. Книппер и М.А. Булгакова. В его «Воспоминаниях с комментариями» много интересного об Анне Ахматовой. Мы встретились заранее, много говорили об отношениях Чехова и Суворина — очень его заинтересовало, как я обошел тему негативного отношения В.И. Ленина к «лакею буржуазии», каковым в глазах большевиков представлялся друг Чехова. Надо было обговорить тему его выступления. «Так что же я скажу? Дудин — понятно: он стихи читать будет». Я вручил ему сборник «Хозяйка Чеховского дома» с его же статьей о встречах с Марией Павловной: «Освежите материал и расскажете очень хорошо — вы это умеете». Виленкин так и сделал, припомнив массу забавных деталей о фамильном юморе сестры Чехова. Она любила употреблять чеховские словечки и фразы вроде: «Не ндравится мне это» (Сысой из рассказа «Архиерей»). При застолье любила подковырнуть гостя. К примеру, кто-то просит селедку — она отвечает: «А селедку Виленкин съел!» И, скосив глаз, добавляет: «Надеюсь, вы понимаете, что это юмор?»

Дудин отреагировал незамедлительно: «А сейчас за вами этого не наблюдается?» Публика долго смеялась...

Мой интерес к Виленкину был двоякого рода: я задумал переиздать «Хозяйку Чеховского дома», собирал новые воспоминания и просил дополнить уже опубликованные. Виталий Яковлевич с удовольствием согласился, но... статью так и не прислал... Да и сама попытка пробить издание оказалась архитяжкой. Я писал даже В. Щербицкому, главе украинских коммунистов — бесполезно.

Вскоре подошел Пушкинский праздник. Накануне, 5 июня, я зашел в редакцию «Советского Крыма» — она располагалась еще на Партизанской улице — занес для публикации статью о пушкинских традициях в культуре дореволюционной Ялты. Татьяны Барской, заведующей отделом культуры, не оказалось. Вошел Дудин, передал мне приглашение выступить на Пушкинском празднике. Времени ждать хозяйку кабинета у него не было, он взял листок бумаги и начертал записку из одних начальных букв: «Б.Н.Н.З.З.Н.О.П.». Расшифровывалась она просто: «Был, но не застал, зайду на обратном пути». Татьяна Николаевна улыбнулась, прочитав записку: «У меня таких шифровок штук пять».

На Пушкинском празднике встретились как старые знакомые. Я принес буклет с гравюрами художника Васильева «Пушкинское Михайловское» с предисловием Дудина (1974). Он быстро расписался и спросил: «А знаете, что случилось с художником? У него заболевание костей, остеомелит. Кости сгнили, пришлось сделать операцию. Сейчас он без ног. Но — работает!»

Праздник шел по накатанному сценарию: выступление Михаила Дудина — с пафосом, мерно, широко. Затем слово представителя горкома партии. Затем очередь из поэтов, которые, входя в раж, забывали о времени, и Дудин строго за ними приглядывал. Вот он повернул голову и кивнул: сейчас тебе. Я говорю: «Развернусь на полчаса!» Дудин показывает кулак с завязанным пальцем: «Восемь минут и 20 секунд!»

— Очередную палочку выстругивал, вот и порезался, — говорит Татьяна Барская. Это о повязке на руке.

Мое выступление — о том, как Чехов участвовал в празднествах к 100-летию со дня рождения А.С. Пушкина в 1899 году. Ялтинская интеллигенция задумала поставить «живые картины» по пушкинской сказке о царе Салтане. Антон Павлович сокращал текст, разбивал его на отдельные «явления». Редакция «Советского Крыма» посчитала чеховскую правку «кощунством» и половину статьи выбросила. Я отыгрался на празднике: очень уж выигрышный эпизод. «Хорошо!» — сказал Дудин.

Встречи с Дудиным стали почти ежегодной традицией. Он отдыхал обычно весной, потому и в музей попадал на майский музейный праздник. В следующем году, 18 мая 1983 года, поэт пришел к нам вместе с женой, которая была директором фильма И. Хейфеца «Дама с собачкой», и писателем Е. Осетровым. Евгений Иванович — заместитель председателя Всесоюзного общества любителей книги. Во время выступления Осетрова я подсел к Дудину, который успел красиво загореть. Он положил свою большую и сильную руку на мою и крепко, дружески сжал. Было хорошо с большим и сильным человеком. Пригласил снова выступить на Пушкинском празднике.

На этот раз «гвоздем» программы было выступление замечательного актера Вадима Арбенина, любимца ялтинской публики. Арбенину — 88 лет! Он родился тогда, когда Чехов как раз работал над пьесой «Чайка»! Несмотря на годы, сухонький Вадим Андреевич держался бодро, голос свеж и раскатист. Он исполнил рассказ Антона Павловича «Шило в мешке». Между прочим, его исполнение слушала когда-то и Мария Павловна, которая просила читать «по ролям» — так любил сам Антон Павлович.

К сожалению, постепенно М.А. Дудин отошел от хлопот по Пушкинскому празднику в Гурзуфе. По болезни не участвовал он и в широкой общественной кампании по спасению дома Ришелье — единственной пушкинской святыне на Южном берегу... А память о его приходах к Чехову, его краткая запись в Книге почетных посетителей осталась: «Очень взволнованными вошли в этот дом и уходим еще более взволнованными. М. Дудин. 1971 г. 24.4.».